Усадьба Близнецов спряталась в середине бескрайнего леса, который покрывал весь берег реки, отчего мы назвали его «береговой лес». Здесь был домик, в котором жили Близнецы. На самом деле жил только один оставшийся из двух близнецов. Небольшой дом был построен из пальмового дерева покрытого смолой, что делало его устойчивым к частым в этих местах юго-восточным штормам. На расстоянии около двадцати метров от домика находилось главное достояние усадьбы – винный погреб, в который никто кроме Близнеца не имел права входить, и где по слухам он похоронил своего брата, которого сам же и убил. Погреб находился под землей, что позволяло держать в нем прохладу даже в летнюю жару, а снаружи можно было видеть лишь крышу в форме эскимосской иглу. Между домиком и погребом было пространство с ухоженным газоном. Здесь была гостевая зона. Под сенью раскидистых ив стояли  шесть столов, вместо скамеек по бокам их были уложены обтесанные сверху короткие бревна, рядом чернел огромный мангал, и раскрыла свой зев глиняная печь. Позади, напротив наступающего леса находился курятник и скотный двор, отсюда же начинала свой бег  извилистая дорожка, не доходя до зарослей кустарника, она разветвлялась.

Одна тропинка вела к заключенному в трубы водостоку речки Саранди, а другая к устью речушки Эвита, что текла в нескольких километрах южнее. В каком месте находились их виноградники сорта Ува Чинче или просто виноград изабелла или американка, из которого они получали то знаменитое «Вино с побережья»  никто не знал, возможно, где-то в лесу, там же, как говорили, у Близнеца были плантации марихуаны и хранились товары привозимые контрабандистами из Бразилии.
Едва мы подошли к усадьбе, как я почувствовал, что-то неладное. Ни одна из собачек Близнеца не встретила нас своим мерзким лаем, не было слышно даже их рычания. Эти небольшие собачки распространены только на побережье, их небольшие размеры компенсируются злобностью и громким лаем, коим они встречают еще на подходе незваных или званых гостей. А если кому-то вздумается пнуть назойливую псину ногой, то она начинает издавать странный вой, на который откуда не возьмись, появляются сотни других таких же собак, нападают на вас пока не превратят в дерьмо. Куры, оставшиеся без присмотра, разбрелись кто куда, одни задумчиво ходили здесь же, другие рылись в земле у опушки леса. Присмотревшись, я увидел, что дверца курятника была сломана, как если бы кто-то ударил ее ногой. Насколько я помню, пришедшим сюда гостям никогда не приходилось долго ждать, когда Близнец появится из кустов, громко вопрошая, кто это пожаловал в его дом. Мы не знали его имени и не называли его Близнецом, потому что нас предупредили, ему это не нравилось. А познакомились с ним благодаря толстому Луису из компании взрослых парней. «Он продает самое лучшее вино на всем побережье» — сказал толстяк, когда знакомил нас с ним, это были единственные слова, которые хозяин позволил ему сказать, так как после говорил только Близнец. Он говорил почти, не артикулируя, отчего его рот походил на неподвижную дыру, откуда исходил голос напоминающий рычание его любимых собачек. Близнец пугал людей не только одним своим видом, но даже одной мыслю о нем; он был огромный в два метра ростом, рыжеволосый с густой бородой и невыразительным как у медведя лицом.
Понемногу мы стали осваиваться, и еще не полностью осознавая, что собираемся делать, но, уже набравшись смелости, разбрелись по разным местам усадьбы. Алехандро поднялся на небольшой крытый балкончик над входом в домик и стал хлопать в ладоши, проверяя, нет ли кого в доме. Ему никто не ответил, тем не менее, было похоже, что он не решается войти внутрь. Мариса и Перча искали непонятно что на опушке леса, Рата и я ходили около винного погреба, а Чино и Карлон, как два идиота начали пинать ногами кур, пока не разозлили петуха и он не бросился их клевать. Я посмотрел в сторону балкончика, но Алехандро там не было. И прежде чем я надумал пойти его искать, мой брат высунулся из окна.
— Эй, смотрите, что я здесь нашел — крикнул он, показывая нам ножку цыпленка, которую тут же начал кушать. — И вино тоже есть! — добавил он, бросая бутылку.
Мой брат еще не договорил, как мы буквально взлетели к нему по лестнице. На столе, словно ожидая нас, лежал цыпленок, зажаренный в печи.  Дрожа от страха, мы приступили к еде. Если с мясом дело обстояло более- менее, то с вином не очень. На каждого пришлось лишь по паре глоточков, так как нашли лишь одну бутылку, и ту початую.
— Если Близнец появится – нам конец — сказала Мариса.
— Мне кажется, он уехал с контрабандистами — успокоил её Чино.
— Да конечно и забрал с собою всех своих собак — ответил ему Алехандро с заметным раздражением в голосе.
— Собачки; я слышал, он сует им в зад марихуану, и когда полицейские собаки ищут травку, то обнюхивают собачек, и на все остальное уже не обращают внимания — сказал на слова моего брата Чино, на что Алехандро чуть ли не взбесился. Неужели Чино верит во всякую чушь, что слышит у себя дома.
— Если есть еда то этим должно воспользоваться — промычал Карлон, чуть не давясь цыпленком.
— Не знаю, как вы, а я думаю, надо взять что можем и валить отсюда быстрее — с тревогой в голосе сказал Перча.
Тут только я заметил, что Раты не было среди нас, видимо он остался у двери в погреб, чтобы совершить самую большую в этом году свою глупость. Я сказал об этом остальным, и мы вышли на балкончик. Сказать, что мы были напуганы от увиденного, значит, ничего не сказать, дверь в винный погреб была открыта, а самого Раты не было видно.
— Давай, быстрее, Гавилан! — крикнула Мариса, и я так быстро бросился вниз по ступенькам, что чуть не свернул себе шею; а ведь как командир не должен был сходить с ума.
Я впереди, друзья за мною, пробегаем лужайку, затем между столами и только я добежал до дверей погреба, как оттуда вышел Рата, и я едва не сбил его с ног.
— Что? – спросил он растерянно.
— Что что? Мы чуть не умерли от инфаркта — ответила ему Мариса.
— Прекратите! — сказал я, — как командир, я вижу, что экспедиция приняла новый характер, поэтому нам необходимо изменить план.
— Хватит нести глупости, давай посмотрим, что там внутри.
Перча даже не успел договорить, как Мариса и без того разъярённая поведением Раты, бросила его на землю через бедро, затем сделала ему такой захват, какой мы раньше никогда не видели. Двумя ногами накрест она зажала ему шею, одновременно сжала его лодыжку рукой и начала скручивать, как будто его нога была резиновая. Перча издал такой крик, что мы похолодели, а когда она чуть отпустила захват, он клятвенно обещал подчиняться приказам командира, то есть моим приказам.
Я сказал, что первым делом, как и хотел Перча, мы посмотрим, что там внутри. Рате удалось открыть только первую дверь, оставалось сделать то же самое со второй. Мы много раз, когда покупали вино, ждали у двери в погреб, наблюдая, как Близнец возится с замками, поэтому знали, что вторая дверь открывалась внутрь. Зная об этом факте, мы имели дополнительное преимущество, о чем не преминул сообщить своим друзьям, однако никто не обратил на это внимание. Между двумя дверьми не было ни тамбура, ни какого-нибудь проходного пространства, где бы мы могли быстро скрыться, чтобы не подвергать себя опасности, если вдруг кто увидит, как мы пытаемся проникнуть внутрь. Алехандро и Чино разбежавшись, так сильно толкнули дверь, что мне показалось, каждый повредил себе плечо. Однако дверь даже не шевельнулась, а они продолжали лежать на полу. Мариса и Карлон попытались открыть дверь, используя свои палки в качестве рычага, но ничего не добились, разве что сломали палки и чуть не разбили свои головы. Я внимательно осмотрел дверь, она была заперта на три замка, на уровне глаз находилось окошко закрытое решеткой из шести железных прутьев, толстые доски были скреплены болтами, от которых виднелись лишь закругленные головки. Разбежавшись, я подпрыгнул и, летя в воздухе, нанес со всех сил по двери удар ногой. Однако отскочил от двери как мячик, растянулся на полу; другими словами облажался перед друзьями основательно.
Рата, как ни в чем, ни бывало, будто находился на другой планете и не видел наших мучений с дверью, разгуливал по лужайке между столов, Алехандро крикнул ему, чтобы он быстрее шел к нам.
— Че, каким образом тебе удалось открыть дверь? — спросил он его.
— Ключом — ответил Рата, и вытащил из кармана связку ключей; —нашел их на полу.
Я поднялся с пола намереваясь убить его, однако моя решимость испарилась, как только посмотрел ему в глаза. А все дело в том, что Рата был как бы ни от мира сего, всегда ходил как потерянный. Рывком я выхватил у него ключи.
— Что? — спросил он с удивлением.
Перча, сидел на полу и, хотя он был единственный, кто в отличие от нас, до сих пор ничего не предпринимал, тем не менее, пристыдил Рату словами: — Хотелось бы у тебя спросить; разве ты не видишь, что мы тут себя убиваем, пытаясь открыть эту дверь.
В связке было около двадцати ключей, а на двери три замка. Один за другим я проверял ключи, и каждая удачная попытка встречалась моими друзьями громкими возгласами. Наконец мне удалось открыть все три замка. Я повернул дверную ручку и все разом замолчали. Дверь как бы нехотя поддалась и, издавая страшный скрежет, натужно стала открываться. Из темноты погреба до нас донесся холодный и влажный запах того, что в тот момент я воспринял, как нечто что может стать нашей могилой.
 
Поискал на ощупь выключатель и зажег свет. Возможно из-за моего волнения, все кругом казалось мне увеличенным в несколько раз, отчего количество бочек для вина аккуратно сложенных штабелями от пола и до потолка, рядами, уходящие вглубь погреба и скрепленные деревянными клиньями показалось мне огромным, выходящим чуть ли не за тысячу штук. Спустившись по ступенькам, мы разошлись по трем галереям, казавшиеся в тот момент нам бесконечными, так как их концы терялись в темноте. Стены хранилища были обмазаны глиной, а пол земляной, однако от давнего использования он настолько был утрамбован и затвердел, что казался цементным. На каждой бочке была закреплена этикетка с датой и маркой вина. В углу стояли пустые десятилитровые бутыли. Такая емкость для вина 5 или 10 литров у нас называется – дамахуана. Они были в верёвочной оплетке с небольшими ручками, тут же был бочонок без крышки полный старых пробок. Свет от двух засиженных лампочек и светового фонаря в середине потолка едва освещал погреб, но его хватило, чтобы ходить не спотыкаясь. Однако чтобы прочитать надпись на этикетке, приходилось настолько приближать к ней голову, что почти касался ее носом. Некоторые бочки было высотою до потолка, на них было написано: «Молодое вино»; на других чуть поменьше: «Изабелла»;  и на третьих бочках из светлого дерева еще меньше емкостью прежних двух, стояла надпись: «Херес». Я не знал, что выбрать и поэтому ходил по тем галереям взад-вперед словно зомби.
— А если Близнец, сеньор Близнец… — донесся до нас от входа испуганный голос Перчи.
— Что ты там делаешь, иди сюда, придурок! — крикнул ему Алехандро.
— Остановитесь, пока не поздно, если он придет и застанет нас здесь, то порежет на кусочки и закопает как своего брата — ответил Перча. — Я ухожу —  и было слышно, как он побежал.
Все разом посмотрели на меня, было ясно, что праздник грозит не состояться, и нужно было принимать решительные меры.
— Мариса, Чино, Карлон — я только успел назвать имена,  но показать на дверь уже не успел, ибо они во всю прыть уже бросились к выходу.
Они так быстро притащили его назад, что у меня даже не было времени, обдумать какое наказание применить к нему. Мариса крепко держала его за руки, а Чино тормошил за волосы, чтобы он снова не попытался сбежать.
— Может мне свернуть ему шею, командир? — спросил меня Карлон, у него всегда имелось достаточно причин, чтобы мстить Перче.
Ребята молча ждали моего решения, все кроме Раты, который уже открыл кран у одной из бочек и приготовился дегустировать вино. Решение пришло само собой.
— Надо всего лишь напоить его и все дела — сказал я.
Первым делом приказал Карлону запереть входную дверь и время от времени посматривать в окошко на двери. Нам надо быть начеку и в любой момент принять меры к отступлению. Перча плакал и брыкал ногами, но Мариса держала его очень крепко. Мы подтащили его к бочке с открытым краником, и в момент как подвести его рот к струе вина он вдруг во всеуслышание попросил прощения и дал клятву выполнить любой мой приказ. Я понял, что он не обманывает, было видно что он до того был напуган, что вряд ли не сдержит слово. Поэтому я приказал отпустить его, закрыл краник и обратился ко всем со словами:
— Хорошо — сказал я, — первым делом наполним бутыли хересом, а затем пусть каждый пьет вино, сколько ему захочется. Мы продадим это вино, торговцам на ярмарке, а полученное бабло, думаю, все знают, на что мы его потратим?
— Каждому взять по шлюхе! — крикнул со своего наблюдательного поста Карлон.
— Правильно — ответил я.
— А если Близнец нас будет искать, чтобы застрелить? — спросил Чино с дрожью в голосе.
— Никто не будет знать, что здесь побывали мы, а кроме того нам стоит рискнуть — ответил я ему.
— Все верно — поддержал меня Алехандро.
— Правильно, я согласен! — крикнул Карлон.
— Я тоже согласна — сказала Мариса.
Решил предложить ребятам свой план: прежде всего мы немного повеселимся; затем подготовим бутыли к транспортировке; и отправимся восвояси, прежде чем наступит ночь.
— Близнец, скорее всего, сидит в тюряге или валяется пьяный в стельку в домике у какой-нибудь шлюхи — сказал я и думаю, мои слова вселили во всех уверенность.
Перча сидел на земляном полу и продолжал хранить молчание. Рата, как всегда витал в облаках и никого не слушал, думая о чем то своем.
— А ты как думаешь, Рата — спросил я его.
— Да — ответил он, держа в руке тяжелую колотушку, а в другой колышек и при этом не сводил глаз с новой бочки.
— Что «да», придурок — переспросил его Алехандро.
— Что, да, я знаю, как открыть бочки, не имеющие краник — ответил он, приставил колышек к деревянной пробке, вбитой в отверстие бочки, и с размаху ударил по нему колотушкой. Сильная струя хереса ударила по его ногам.
Мы наполнили двадцать бутылей и закрыли их пробками. Поискав еще, нашли несколько стеклянных и жестяных банок, прополоскали их в вине и тоже наполнили доверху. Затем я попросил всех стать в кружок вокруг меня.
— Хочу открыть это празднество, повторив слова моего большого друга, который,  к сожалению, находится сегодня далеко от нас — начал я, но остановился, чтобы дать договорить моему брату.
— Уверен, он повторит сейчас какие-нибудь глупости, что говорил Роландо — скорчив гримасу, сказал он.
Сделав вид, будто не слышал, что он сказал, я поднял свою банку, кашлянул пару раз, чтобы голос приобрел необходимую тональность и произнес те же слова, что Роландо сказал мне в склепе Корнетти: «Другу вот это, а врагу вот это!» и я с силой сжал рукою свою промежность.
  Я ждал крики одобрения, но все молчали, по их лицам было видно, что до них ничего не дошло.
— И как это понимать? — спросил меня Рата.
— Пить, напиваться, до скончания веков! — крикнул я, и все начали прыгать, что-то орать, выть по-волчьи.
Тем временем из пробитых Ратой бочек, продолжало хлестать вино, наполняя воздух сильным запахом изабеллы и божественными парами алкоголя.
Затем мы открыли еще две бочки: одну без маркировки, а на другой было написано «Агуасусия». Мои друзья начали пробовать их содержимое на вкус и даже смешивать. Мне поднесли полную банку, и я выпил ее до дна. Сразу почувствовал восхитительную легкость, которую придало мне «Вино с побережья». Мне показалось самым прекрасным занятием на свете – пить вино прямо из бочки, потому что вино еще полностью не перебродило и сохраняло солнечное тепло и это делало его более сладким. Алехандро сложил руки чашечкой и пил прямо из водопада, а точнее винопада извергавшегося  из отверстия в бочке.  Рата и Карлон сунули головы под струю, а затем начали кидаться грязью, образовавшейся на полу от раскисшей от вина земли. Началась веселая кутерьма. Мариса поливала Чино вином из банки, а он выхватил ее банку, снова наполнил и опорожнил на голову Алехандро. Бочка хереса закончилась, но остальные емкости продолжали и продолжали исторгать из себя вино. Перча уже забыл, о своем трусливом побеге и как ни в чем, ни бывало, праздновал вместе с нами. Это была самая веселая вечеринка в мире. Мы пьем, обливаемся вином и смеемся. Перча распалился и начал рассказывать свои любимые анекдоты о генерале Пероне. Мариса с каждым разом становилась все красивее, и я заметил, что все поглядывали на нее с интересом. Я же был начальником и  распорядителем всего этого праздника, отчего мою грудь распирало от гордости, и мне было очень хорошо. Вскоре усталость начала одолевать ребят, и мало-помалу, веселье стало затухать. Алехандро улегся между двумя бочками, пример оказался настолько заразительным, что через какое-то время каждый, найдя место, где было сухо, уже лежал на полу. От возбуждения сон никак не шел и ребята стали петь песни болельщиков Арсенала. Голоса, измененные под воздействием вина, раздавались со всех углов винного погреба, а с потолка подпевало им странное эхо. Я тоже вплел свой вялый голос в общий хор, меня одолевала легкая грусть причину, которой я не мог определить, но с каждым разом она захватывала кусочек за кусочком мое сердце. Вскоре убаюканные своим же пением мои друзья уснули как ангелы. В наступившей тишине не спали лишь Мариса и я. Мы оба все еще были под властью винных паров, слегка кружилась голова, откуда то несся мягкий шум иссякающих струй вина. Я почувствовал, как ее близость что-то изменила во мне, возможно, это было воздействие той странной грусти, под воздействием которой я все еще находился. Долго смотрю на нее и замечаю, что маленькая девочка, с давних пор ставшая мне товарищем по играм и приятелем по тусовке, изменилась, она стала другой. Смотрю на ее маленькие груди, затвердевшие под мокрой футболкой, она перехватила мой взгляд и в ответ посмотрела на меня таким доверчивым взглядом, каким маленький щенок одаривает своего хозяина. Она медленно придвигалась ко мне. Вся промокшая, с одеждой, прилипшей к телу, не переставая смотреть мне в глаза. Плотно прильнула своим лицом к моему, крепко прижала меня к своим сиськам и просунула язык в мой рот.
 
Когда я проснулся, то первое, что увидел, была луна, блестевшая через световой фонарь на потолке. Грудь от мокрой футболки и ночной сырости замерзла и сильно болела голова. Хотел посмотреть время, но через запотевшее стекло циферблата ничего не смог разглядеть. Я был в замешательстве не понимая, была ли это ночь того дня, что мы пришли на побережье, или прошло уже десять тысяч лет. Поднявшись по ступенькам к входной двери, с осторожностью приоткрыл ее и выглянул в холодную ночь. В усадьбе, едва освещенной лунным светом, казалось, ничего не изменилось. Закрыл дверь и повернул ключ. Спустился вниз и начал будить своих друзей.
— Где мы находимся? — спросил меня Перча, который похоже был растерян более моего и очень бледный.
— В усадьбе — ответил я ему и попросил помочь мне разбудить остальных.
Чрезмерная выпивка давала себя знать, ребята чувствовали себя очень плохо, и потребовалось время, чтобы все собрались у бетонной емкости с водой имеющей кран, чтобы привести себя в порядок. Александр скинул с себя грязную мокрую футболку, открыл воду и сунул голову под струю. Затем он вдруг сильно наклонился вперед, и его вырвало. Затем он сполоснул свою футболку и повесил ее сушиться на бортик емкости. Мариса, сидела на ящике и дрожала от холода.
— Надо сменить футболки, — сказал я.
Мариса открыла рюкзак и достала их. Это были футболки сборной команды по футболу Бразилии, на них красовались маленькие зеленые гербы из кожи, их сделал для нас родственник Харо. На наше счастье они были сделаны из плотного трикотажа и имели длинные рукава. Пока ребята переодевались, я взял из кучи мешков сложенных в углу один. В них Близнец загружал собранные в огороде овощи, когда вез урожай на рынок, они были сшиты из добротной мешковины. Найдя на полу кусок стекла, проделал в мешке отверстие для головы и еще для каждой руки по бокам. Отдал его Марисе, чтобы она использовала мешок как безрукавку, чтобы переодеться, она пошла за бочки.
Алехандро скорчил одну из самых своих противных гримас, я в свою очередь отразил на своем лице недоумение. Разве он не понял, какую хорошую мысль я подал: соорудить из мешков безрукавки для защиты от холода.
— Ты бы лучше подумал, как, черт подери, нам лучше убраться отсюда — ответил на мой жест мой брат.
— Никто не знает, который час? — спросил Чино.
— Я лишь знаю теперь, что летом в этих местах чертовски холодно — ответил ему заметно приунывший Перча.
— Нам надо сваливать отсюда немедленно — сказал я.
— Ночью это очень рискованно и опасно — возразил мне Перча.
— Опасно – это оставаться здесь или ты тупой — сказал ему Алехандро.
В это время из-за бочек появилась Мариса. Ее черные волосы были собраны на затылке, лицо тщательно вымыто, отчего скулы порозовели. Посмотрев на нее, я застыл в изумлении. В тот момент я открыл для себя, что является истинной красотой. Оказывается, всю жизнь я ошибался; на постерах в мастерской моего папы не было ничего такого, что могло сравниться с обликом, который имела сейчас Мариса. Футболка, была ей, как и всем нам великовата, но она затянула свою безрукавку из мешковины на поясе веревкой, и это здорово подчеркнуло стройность ее фигуры. Я вспомнил вкус ее языка в моем рту и то, как приятно давили ее сиськи на мою грудь. Мне явственно представилось, как под грубой тканью ее импровизированной верхней одежды из мешковины небольшой герб из кожи плавает на подобии зеленого спутника между двумя нежными и мягкими планетам коими были небольшие груди Марисы.
— Когда я покажусь своей бабушки, она убьет меня — сказал Чино.
Его слова отвлекли меня, от ушедших было в эротическую сторону, мыслей и вернули в реальность винного погреба. В голове ясно возник образ родителей, которые в тревоге ищут нас повсюду.
Впервые за все время нашей экспедиции я не знал, что придумать, как безопасно вернуться домой, однако было понимание, что возвращаться мы будем не по той дороге, по которой пришли сюда.
— Послушай, нам лучше всего добраться до реки и пройти по ней до моста на экологическом поясе —  сказал мне Алехандро, словно прочитав мои мысли —  а там мы поймаем машину и попросим водителя отвезти нас в Митру.
— Я голоден, — сказал Карлон, который, как и Рата, был с бутылкой вина в руке.
— Че, несколько глотков не помешали бы, — подал голос, снова взбодрившийся Чино.
Мне пришлось согласиться и сказать им, чтобы каждый выпил не больше одного глотка. Исподволь росла моя тревога. Я чувствовал, что с каждой минутой нашей жизни проведенной в этом месте увеличивается опасность. Достал из рюкзака пакет с булочками любезно подаренный мне пекарем, положил на бочку, все разом тут же принялись за еду, как будто внезапно вспомнили, что давно ничего не ели. Не прошло и минуты, как в пакете не осталось даже крошек.
Пока мы ели, я думал о мысли, что подал мне Алехандро — достать грузовик на экологическом поясе. Идея показалась мне хорошей. Экологический пояс – на самом деле не был пространством, опоясывающим нашу столицу, в виде, например зеленного пояса, нет, на самом деле никто не знал, откуда пошло такое название. На самом деле это был огромный мусорный полигон, получивший с легкой руки какого-то борзописца красивое название: Экологический пояс Буэнос-Айреса. Он представлял собою территорию, куда всю ночь грузовики свозили мусор со всех районов, а затем его утрамбовывали и накрывали землей. До него Буэнос-Айрес был окружен мусорными свалками, и город буквально утопал в их отвратительном запахе.
Обдумав дополнительно еще некоторые детали, которые как мне казалось, могли нам помочь, и, представив себе всю картину в целом, я рассказал друзьям, как нам предстоит возвращаться. Не сразу мы пришли к общему согласию, но продискутировав немного, все же все пришли к единому мнению. Против был лишь один Перча, он хотел дождаться наступления дня и вернуться тем же путем, что мы пришли сюда. На что Мориса ответила ему, что такое решение лишь еще раз доказывает его тупость, ведь той дорогой, что мы пришли сюда пользуется все люди, они ходят по ней на свои загородные усадьбы, а мы, если думаем нести с собою вино, то рискуем встретить кого-нибудь и быть разоблачены.
Дискуссия вывела нас из летаргического состояния, и возродила решимость довести экспедицию до конца. Мы с Алехандро обсудили детали и пришли к мнению, что лучше всего идти вереницей по парам, в которой каждый человек держит конец палки. По нашей мысли на каждой палке будет висеть по четыре бутыли, и еще по одной каждый будет нести в свободной руке. Договорились, что я буду единственным свободным от груза, чтобы иметь возможность идти во главе отряда и подсказывать, где лучше пройти или обойти препятствие. Но все же на моей ответственности остались две оставшиеся бутыли, а еще рюкзак Марисы: с фонариком, флягой с водой и мокрыми футболками. Пары были сформированы в следующем составе: Рата с Чино, Карлон с Перчей, Мариса с Алехандром.
После чего я приказал соорудить из мешка каждому безрукавку, такую же, как у Марисы. И пока укладывал рюкзак и пытался сбоку закрепить к нему свою палку, мой брат и Карлон поднесли бутыли ближе к двери, проверили палки для их транспортировки на прочность и выбрали самые крепкие. Я включил и выключил, проверяя фонарь и когда все было готово, попросил чтобы все замолчали. Осторожно отодвинул засов и чуть-чуть приоткрыл дверь. Мы не могли уходить, как ни в чем, ни бывало, надо было проявлять осторожность. Сейчас мы были ворами, а обнаружив вора, хозяин любой усадьбы или подвыпивший и проходящий мимо селянин могут покончить с нами, угостив изрядной порцией свинца. Открыв дверь, я попросил Алехандро выйти и осмотреться вокруг. Мой брат, выйдя наружу, сразу упал ничком, и ползком по траве ушел в темноту. К счастью огромная луна, светившая над берегом реки, сделала ночь ясной. Пока Алехандро разведывал обстановку, я осветил опушку леса и пробежался фонариком по кустам, но ничего странного не заметил. Вокруг никого не было видно, стояла тишина. При свете луны хорошо была видна дорога, по которой мы должны были добраться до реки. Это была узкая тропинка, но ширина ее вполне позволяла идти по ней свободно, тем более, таким образом, каким собирались идти мы: один за другим, держа концы палки с грузом.
Я видел, что ребята еще не полностью пришли в себя от сна и винной вечеринки, и надо было поддержать в команде дисциплину, так как в любой момент кто-нибудь мог сорваться и натворить глупость. Развернувшись, чтобы посмотреть все ли одели импровизированные безрукавки и сам того не желая, столкнулся лицом к лицу с Марисой. В то мгновение, когда я вдохнул воздух у ее рта, я понял, что мое дело плохо – я хотел ее поцеловать. Мне стало не по себе от этой мысли, и я постарался скрыть свое состояние, боясь, как бы кто-нибудь не заметил, что со мною происходит.
— Карлон, Рата, помогите другим с безрукавками, и сделай еще одну для меня и другую для Алехандро — нашелся я, что сказать.
В это время, так же ползком, как и ушел, вернулся мой брат.
— На берегу все спокойно — сказал он мне — будет лучше, если мы поднесем бутыли к началу тропинки, а там уже сформируем караван.
Алехандро был прав, и он еще раз доказал мне, что был самым смелым и отважным из нас. Я попросил его сделать это самому, и он без слов принялся за дело. Пока ребята заканчивали с безрукавками из мешковины, Алехандро уносил бутыли по одной в каждой руке к тропинке. Место между погребом и началом нашей обратной дороги было открытым с низкой травой и было вполне удобным, чтобы легко нас подстрелить, поэтому брат прятал вино для надежности в высокой траве, что начиналась у дороги.  Когда он закончил, я сказал ему надеть безрукавку и снова ползком отправиться к тропинке в лесу, куда я буду присылать ему людей по одному, чтобы он ставил их в пары, как мы договорились ранее.
Первым предстояло идти Рате, и я указал ему путь лучом фонарика. Здесь ничего трудно нет, сказал я ему, ложись и ползком следуй по лучу как осел идет за морковкой ни о чем не думая. Впрочем, что касается «не думать», Рата, на мой взгляд, был самым подходящим для этого человеком. За ним последовали Мариса, Карлон и Чино. Самым трудным оказалось убедить Перчу, он задал мне вопрос, как можно быть уверенным в том, что луч света не привлечет ядовитых змей. Пришлось сказать ему, что хуже змей будет, если его схватят, а это случится наверняка, если он будет тянуть время, поэтому идти надо немедленно или потом будет поздно. Мне не удалось его полностью убедить тогда я пошел на риск и предложил идти вместе, разумеется, я впереди, а трусливый Перча позади, прикрывая меня сзади.
Когда, наконец, все собрались у края леса под прикрытием кустов, я еще раз рассказал ребятам, каким образом нам придётся возвращаться домой. Затем мы двинулись в путь. Мы шли по извилистой и совершенно незнакомой нам тропе, в темноте нам казалось, что по обе ее стороны нас сопровождают фантасмагорические тени.

В лесу стояла такая тишина, что человек мог слышать, как стучит его сердце. Все шли молча, каждый был погружен в себя. Чувствовалось, ребята были встревожены, в основном беспокойство вселял в каждого окружающий нас пейзаж. Мы прошли уже изрядную часть пути, когда тропинка стала теряться, сворачивая налево, пришлось остановить движение. Со всех сторон нас окружил темный лес, а тропка, едва видневшаяся в густой траве, похоже, ведет нас непонятно куда. Вдобавок начал опускаться туман, и вскоре наши ноги скрылись под его плотным белым одеялом. Я положил бутыли, что нес в руках, на землю и объяснил своим друзьям, что нам придется отказаться от той части вина, что нес я, так как дальше состояние пути таково, что мне придётся идти, освещая дорогу фонарем и нащупывать ее палкой. Вместе с туманом снова вернулись влажность и холод, и я с облегчением подумал, что не зря  мне пришла в голову идея с безрукавками из мешковины.
— Мне лучше вернуться домой тем путем, что мы пришли на усадьбу — сказал Перча, который похоже был напуган больше, чем кто-либо из нас.
— Ты останешься, иначе я вытрясу из тебя душу — ответил ему Алехандро.
— Послушайте — сказал я — кто желает вернуться, это его дело, но уверяю вас, если мы хотим выбраться отсюда, то лучше нам всем держаться вместе и двигаться вперед.
— Правильно говорит, Гавилан, и думаю, прежде чем выбрасывать бутыли, несколько глотков вина из них никому не причинят вреда —  сказал Чино, у которого с похмелья разгоралось внутри так, что даже команда пожарников не могла его остудить.
— Он прав — поддержал его Алехандро.
— Да, лучше синица в руке, чем журавль в небе! — крикнул Рата.
Чтобы открыть бутыли мне пришлось протолкнуть их пробки вовнутрь, после чего сделал из горлышка каждой по несколько глотков вина. Мне показалось, что со стороны процедура походила на длинный поцелуй. Затем процедуру с поцелуем повторили остальные и через несколько минут мы были полностью готовы продолжить свой путь. Прежнее уныние сменилось радостным оживлением, сердце каждого из нас заполнилось уверенностью: чтобы ни случилось впереди, мы с этим легко справимся.

Через полчаса, мы, наконец, добрались до берега реки. Огромная и желтая луна опустилась прямо в воду реки, и казалось, плывет по ней где-то на горизонте в невидимой лодке. Наш караван в тишине организованно продолжал свой путь и думаю, все почувствовали облегчение, когда увидели вдалеке огни на мосту экологического пояса, сверкающие как ярмарочная иллюминация на берегу невидимого моря.
Мы были уже практически у цели, и проблема состояла в том, чтобы выбрать наиболее безопасный путь. Были два варианта: продолжать идти прямо по мокрому песку берега реки или подняться наверх, пройти через песчаные дюны и пересечь мусорную свалку. Я попросил всех опустить свой груз и дать рукам передышку. Позвал брата в сторону и попросил его вместе принять решение.
— Мы можем идти поверху, но на свалке есть опасность от вентиляционных труб, что торчат там повсюду.
Алехандро говорил о трубах, которыми утыкана вся свалка. Папа рассказывал, что они служат для того, чтобы всякое закопанное там дерьмо могло испускать газы. Трубы были опасны тем, что выходящий газ иногда возгорался сам по себе, и бывало, факел горения достигал такой же высоты, как на пожаре в ручье нашего поселка.
— Мне кажется, нам лучше идти вдоль берега — сказал я ему; — если вдруг что загорится, то нам лучше быть поближе к воде.
— Хорошо, однако, не забывай, что в таком случае там еще есть трубы водослива, в которых обитают тысячи крыс.
В мире не было твари, которую бы я ненавидел больше, чем крысы, и Алехандро прекрасно это знал. Трубы водослива были ничем иным, как конечной частью поселковой дренажной системы, в которую был заключен и сток нашей речушки и они доходили до самого берега реки: чем ближе конечная часть системы подходила к берегу, тем больший диаметр обретали трубы и в конечном итоге  достигали высоты дома. Мы знали, что в этих трубах обитали прибрежные крысы, а это вам не какая-та там фигня. Говорят, они способны сожрать человека за несколько секунд, и я слышал немало историй о найденных в тех трубах скелетах бомжей изъеденных этими схожими с пираньями крысами. Мы долго не могли прийти к общему мнению и спорили еще какое-то время, вариантов было немного и, в конце концов, договорились – будем  подниматься на дорогу. Путь через свалку мы отвергли, потому что это был наихудший вариант, так как кроме опасности от возгорания газа в отводящих трубах, не было гарантии, что нам не встретятся крысы и ядовитые змеи.
Мой брат был серьезен и сохранял спокойствие. Остальные сидели на бутылях, уложив их боком на песок. Рата и Карлон, которым не сиделось от холода, прыгали каждый на своем месте, нанося короткие удары ногами. Все молчали, никто ни с кем, не хотел разговаривать, похоже, атмосфера стала очень натянутой. Стараясь быть оптимистичным, я подсчитал, если идти ускоренным шагом, то через тридцать минут мы сможем добраться до бетонного моста.
— Ладно, пошли наверх. Смотрите мост совсем близко — обратился я к ребятам — но мне не удалось пробудить в них энтузиазм; однако затем ко мне пришла идея. — Ну-ка, Чино, откупорь еще одну бутыль; давайте согреем моторы.
Услышав приказ мое войско заметно оживилось, мы снова приступили к дегустации вина, на этот раз это был херес, с каждым глотком  у людей поднималось настроение. Конечно, вино было не таким сладким, какое мы любили, но это было то, что на данный момент могла нам предложить наша родина. Я не ставил каких-либо ограничений, полагая, что каждый выпьет ровно столько, сколько ему не хватает, чтобы пройти последний отрезок пути. Моему брату достаточно было двух глотков. Мне в отличие от него хватило и одного глотка, но он продолжался долго, до тех пор, пока я мог вытерпеть жжение в горле.  Остальные выпили сколько посчитали нужным, зато Перча был единственным, кого нам пришлось остановить, потому что нам не хотелось потом тащить выпивоху на себе. Снова построившись по парам, одна за другой, наш караван отправился в путь.
Каждый сохранил в строю то место, которое было ему предписано в начале и вскоре мы без всяких происшествий добрались до берега. Зона дренажного водослива занимало половину пути. В это время суток вода в реке поднималась и не раз уже доходила до наших ног, отчего мы шли в промокшей обуви. Я старался ни о чем не думать. Молча, не сводя взгляда, смотрел на ярко сиявшие фонари на мосту и пытался думать только о нем, представляя его как картину на стене в музее.
Однако вскоре я заметил,  что мост рос в размерах и отдельные детали его виднелись все четче. Думаю, это была игра моего воображения, разыгравшееся от тревоги и нервозности. Если это было и так, то шуточки моего уставшего сознания были довольно жестокие, ведь на самом деле до моста было еще далеко.
Вода в реке под действием прилива поднималась все выше, отчего нам надо будет идти почти у самых труб водослива. И опять воображение решило поиграть на моих нервах и нарисовало в моей голове образ крысы размером с автомобиль Ford Falcon. А что если эти твари подумают, что мы загнаны в угол и у нас нет пути отступления, ведь тогда им ничего не стоит напасть на нас. Я подошел к брату и сказал ему, что за несколько метров до водослива я прикажу всем войти по пояс в реку, чтобы избежать крыс.
— Ты видимо не знаешь, крысы плавают лучше тебя, — ответил он.
В ответ я сказал, что, по-моему, все равно так будет лучше, и когда мы подошли уже близко к первой трубе я приказал всем остановиться. Собрав ребят вокруг себя, сказал им, что лучше нам пройти мимо труб водослива по- дальше от них в речной воде, чтобы ненароком не искупаться в дерьме, которое может внезапно хлынуть оттуда.
— Мне тоже это кажется лучшим вариантом, потому что вполне возможно, эти трубы заполнены крысами — сказал Карлон, а я подумал, что на этот раз Перча точно повернет назад.
К моему удивление никто не раскрыл и рта:  мои друзья были заляпаны грязью, ноги у всех были покрыты дерьмом, по которому, как оказалось, мы шли к мосту. Я выключил фонарик, чтобы ребята не расстроились от своего вида; прежде всего, хотелось, чтобы этого избежала Мариса, которая была молчалива как никогда.
— У всех все в порядке? — спросил я; затем подошел к Марисе сжал ей руки — Ты в порядке?
Она ответила мне, что да, но таким тихим голосом, что пришлось переспросить ее дважды, потому что в первый раз она лишь пошевелила губами, не испустив ни звука. Затем повернулся ко всем и попросил минуту внимания.
— Тогда прекрасно, — подытожил я — сейчас начну считать и когда досчитаю до десяти, мы войдем в воду по колено, держим покрепче палки с бутылями и стараемся производить как можно больше шума, шаркаем ногами в воде и громко поем, что первым придет в голову.

Мы вышли из реки на берег и прошли по нему немного по направлению к мосту. Что-то заставило меня включить фонарик, но я тут же его выключил.
— Эй, тут что полно кошек, да? — дурашливо воскликнул Перча.
Мне пришлось ответить ему, сказав, что мы не можем терять время, и если попусту будем стоять на месте, то у нас элементарно могут отмерзнуть яйца. Я пожалел о своих словах, увидев Марису, хотя уже было поздно что-либо исправить, однако, похоже, ее не обидели мои слова, она по-прежнему хранила молчание. Собрав все силы, мы пошли, как можно быстрее дальше и вскоре миновали зону водослива, наводившую на нас столько страха, и теперь могли с облегчением вздохнуть. Мост был теперь виден полностью, хорошо просматривались стальные ванты, удерживающие полотно дороги и столбы со светящимися фонарями. Повернувшись к своему отряду лицом, я сказал, что теперь нам ничего не угрожает, и нет повода для беспокойства. Мои слова заметно оживили ребят. Уверенным шагом с поднятой головой мы продолжаем свой путь по болотистому берегу реки. Нам оставалось пройти до цели еще что-то около двухсот метров, когда произошло то, что рано или поздно должно было произойти.
— Ай! — крикнул Перча, — что-то укусило меня за лодыжку.
— Ко мне тоже что-то прикоснулось — сказал Чино, и я стал опасаться худшего.
Включил фонарик и на счастье не упал в обморок от увиденного: мы находились в центре огромного скопища крабов. Их было столько, что, куда бы я ни направил луч фонаря – земля везде шевелилась. На мгновение я онемел, а когда пришел в себя, то смог лишь крикнут: «Спасайтесь, кто как может!». От ужаса первым делом все выпустили свои палки из рук, бутыли попадали в грязь одна за другой, а затем мы все бросились бежать.
Мы мчались сломы головы, и ничто не могло остановить наш отчаянный бег. Я старался поднимать стопу, как только она касалась земли, так как едва нога касалась земли, как раздавался хруст давимых мною панцырей, и он был настолько отвратительный, что я не мог сдерживать свой крик. Наконец мы добежали до моста и поднялись на спасительный асфальт. Вдалеке засверкали фары приближающегося мусоровоза.
Мне потребовалось какое-то время, чтобы собрать всех вместе и попытаться их успокоить. Перча вертелся на месте то в одну то в другую сторону и, хотя Чино осмотрел его лодыжку и сто раз повторил ему, что у ничего там нет, он не переставал рыдать. Мариса и Карлон потирали руки и ноги, как будто их атаковали блохи. Алехандро был бледен, как мертвец, и его можно было снимать в фильме ужасов. Лишь один Рата сохранял спокойствие, он сидел в стороне с единственной уцелевшей в катастрофе бутылью вина.
— Ты очень хладнокровен, у тебя огромная выдержка, Рата — с восхищением оценил я друга.
— А чего их бояться, они же безобидные, ничего тебе не могут сделать — ответил он мне — кроме того их можно есть.
Подъехавший мусоровоз, остановился рядом с нами, водитель вышел из машины и спросил, что мы делаем в такое время в этом месте.
— Сеньор, который час? — спросил я его.
— Около двенадцати с половиной.
— А какой сегодня день недели?
— Слушай, пацан, ты что дурак? — ответил он мне. — Сегодня пятница.
— Я спасен — воскликнул Чино, который серьезно полагал, что бабушка, побьет его.
— Пожалуйста — попросил я водителя. — Вы не подбросите нас до перекрестка улиц Маган и Ривадавия?
Мы ехали, тесно прижавшись, друг к другу. Мариса, Перча, и я в кабине, а остальные в приемном отсеке рядом с уплотнителем. Я поинтересовался у водителя, известно ли ему что-нибудь о пожаре на ручье и он рассказал нам новость: горение собираются погасить с помощью взрыва.
— Это североамериканская технология — сказал он, — положить бомбу в огонь и взрывная волна оставляет от него одно воспоминание.
— Называется ударная волна — поправил его Перча, мне пришлось толкнуть его локтем, вдруг человек обидится и высадит нас на пол пути.
Благодаря Рате мы смогли спасти одну бутыль вина, и видимо поняв свою значимость, он был единственный, кто всю дорогу пел «давай, чемпион», «давай, чемпион», постукивая в такт своей палкой по стальной обшивке мусоровоза, и как мне показалось, это не вызывало беспокойства у водителя.
Прибыв на место, я сказал ребятам снять свои безрукавки и бросить в мусоросборник, что позади машины, чтобы никто не обратил на нас особого внимания. Думаю, именно в этот момент я по-настоящему понял, что происходило в нашем поселке. Это походило на страшный сон. Зарево от огня была настолько сильным, что казалось мы, находимся на пороге ада. Улицы приобрели унылый серый оттенок, они были покрыты пеплом с невыносимым тяжелым запахом, от которого першило в горле. Большое количество подметальщиков собирали пепел в огромные тележки, однако, объем работы был такой, что, похоже, им и ста лет не хватило бы для завершения уборки. Водитель мусоровоза сказал нам, пепел был от остатков сыромятной кожи, которые местные заводы скидывали сюда с мусором десятки лет, и что сегодня после обеда не переставая лил дождь, от которого пожар лишь ярче разгорался.
Мы с Алехандро попрощались с ребятами и побежали домой. Боялись, что папа будет вне себя от нашего непонятного отсутствия, но дома никого не было. Даже дядя и тетя, куда-то ушли. Повсюду было темно и тихо, кроме входа в  бабушкину комнату. Мы стали подсматривать и подслушивать, как она заставляла нашу маленькую сестренку делать первые шаги. Она считала их один за другим, и когда сестренке удавалось сделать десять шагов, старуха читала ей стишок на языке, который нам с Алехандро был непонятен и звучал, как охренительная мерзость.
Спрятав бутыль с вином в нашей комнате, мы привели себя в порядок и переоделись. Соорудили несколько бутербродов с сыром и быстро их съели. Затем мы вышли на улицу но не сделали и двух шагов, как встретили Перчу и Карлона. Они, так же как и мы были удивлены: их родителей тоже не было дома. Мы дошли до угла у дома Армандо, места нашей постоянной тусовки и увидели многих наших соседей и других жителей поселка, выходящих из здания поселковой администрации. Начали расспрашивать, в чем было дело, но на нас посмотрели как на баранов, так как оказывается, весь поселок знал, что полимбер Селис провел собрание жителей. Внезапно послышался сильный грохот, а за ним последовал протяжный свист. Перча, Карлон, Алехандро и я пустились бегом к месту пожара, и остановились лишь у барьера, за который пожарные не позволяли заходить. Здесь мы встретили Риндона и Харо. Они наблюдали за подготовкой команды Селиса к большому взрыву. Услышанный нами грохот ничего общего не имел с тем, что мы узнали от стоявших здесь же свидетелей: виной всему был некий шустряк, который бросил в огонь полную коробку использованных банок дезодоранта. Какая то старуха уверяла нас, что это был кто-то из мигрантов, на что Перча ответил ей, что это не может быть, потому что мигранты не пользуются дезодорантом. А в подтверждение, он посоветовал ей, если она желает, понюхать голову Карлона. Тогда в свою очередь разозлился Карлон, и дело чуть не закончилось потасовкой.
На этот момент в тушении пожара работало шесть расчетов; включая наших, и прибывших из соседних городков Кильмеса и Лануса. Около ста пожарных делали все возможное, чтобы не дать огню распространится на соседние дома, а в то же время группа рабочих собирала леса из железных конструкций высотою почти с трубу стекольного завода. Мы ломали головы, для чего эти леса были нужны, но не могли понять, лишь в одном мы были уверены, что это имело отношение к предстоящему взрыву, в ожидании которого находились все люди поселка.
Я рассказывал Риндону, как нас угораздило потерять бутыли с вином, когда появилась Мариса.
— Кто-нибудь видел Тумбету? — спросила она сходу, даже не поздоровавшись.
— Я — ответил ей Риндон, — видел его где-то около семи часов.
— Из-за этих грузовиков ни черта не слышно — возмутился Чино, затыкая свои уши пальцами, потому что малейший шум всегда вызывал у него раздражение.
Харо объявил нам новость о том, что жителей ближайших к зоне возгорания домов перевели в здание школы.
— Школа отменила дополнительные и другие уроки — добавил я.
Ребята очень обрадовались моей новости и не могли сдержать свою радость, однако больше всех был доволен Рата, потому что у него были проблемы почти по всем предметам. Он был в таком восторге, как будто лично забил гол на мундиале и по этому случаю крикнул: «Да, черт побери!» и, копируя победный ритуал своего футбольного кумира, упал на колени и натянул футболку на голову. Чтобы продолжить разговор, нам пришлось отойти подальше от нашего шумливого друга.
— А как же путаны? — спросил я обеспокоенно у Харо.
—       Они тоже все в школе — ответил он мне.
— Получается, мы не сможем трахаться, потому что им негде будет нас
обслужить — жалобно проговорил Риндон.
— Чтобы трахаться, ты должен сперва выиграть у меня в матче по футболу — возразил ему Алехандро.
— А с чего ты взял, что мы будем играть друг против друга — ответил ему Риндон.
— Кстати, раз уж заговорили об этом, как мы будем формировать команды? — спросил я.
— Разыграем в считалку «Хлеб и Сыр» — ответил мне Алехандро.
— Я понял, но кто против кого?
— Брат против брата — сказал Перча, который всегда вставлял шпильки между Алехандро и мною.
— Нам еще нужно купить мяч — вспомнил Чино.
— Это все хорошо, однако основная проблема с путанами все еще остается — продолжал настаивать Риндон; — если у них нет своего дома, то они не смогут нас обслужить.
— А если мы поговорим с ними? Возможно, из жалости они обслужат нас в школе — сказал я.
— Мы пойдём трахаться в школу? — спросил Карлон, чуть не обезумев от этой мысли.
— Мы будем трахаться в школе! — Закричал Рата, и снова натянул низ футболки на голову; затем обнялся с Чиной и Карлоном, все трое в этот момент представляли жалкое зрелище.
— Может, проявите хотя бы немного уважение — рассердилась Мариса.
Было уже почти два часа утра, и пока жители поселка ожидали у горящего ручья, что произойдет с пожаром в результате подготавливаемого специалистами взрыва, я предложил ребятам провести экстренное собрание на месте нашей обычной тусовки у ворот дома старого Армандо. Все были согласны, и мы направились в сторону нашего угла на пересечении улиц Маган и Ривадавия, кроме Риндона, который поехал искать Тумбету на своем велосипеде.
Многие жители поселка находились на улицах. Некоторые все еще смотрели на огонь, другие сидели маленькими группами и пили ма́те у порога своего дома, едва освещенного уличным фонарем. Женщины поливали фасады домов из шланга из опасения, что стена накалиться и дом может сгореть, а два брата Мариуло (два старых хирурга на пенсии, фанаты спортклуба «Dock Sud») белили обветшалый фасад своего дома известью, потому что по их словам так приказал Сармиенто. Чудаки, неужели они еще не знают, что бывший президент Аргентины Доминго Сармиенто почил в бозе еще в конце прошлого века, подумал я.

Люди, убиравшие пепел с улицы, работали не покладая рук, однако им предстояло еще много работы. Недалеко от места нашего сбора мы встретили своего папу и отца Раты. Ни один из них даже не поинтересовался, где мы пропадали целый день. А Хуан Мелон, отец Раты, рассказал нам, что в домах жителей близлежащих к пожару домов огонь начал вырываться из унитазов и поэтому пожарные были вынуждены залить канализационные трубы пеной.
— Кошмар, если сгорит жопа, то ты превратишься в мешок дерьма — пошутил Карлон и думаю, что все подумали то же самое.
Наконец, мы добрались до ворот дома Армандо и тут же уселись кто, как смог на земле. В это время, бешено крутя педалями, появился из-за угла Риндон, он вез стоящего ногами на багажнике велосипеда Тумбету. Подъехав они сели рядом с нами.
— Я предложил собраться вместе, чтобы решить вопрос с командами, каждый по очереди пусть выскажет свое мнение — сказал я и только тогда заметил, что Мариса не спускает глаз с Тумбеты. Лицо ее исказилось, и было страшно видеть, как она на него смотрит. Я буквально онемел и дальше лишь молча ждал неминуемой жестокой развязки конфликта.
— Какого черта ты опять связался с этими уродами, зачем тебе это нужно? — выпалила ему она, наконец.
Мы все ждали, что ответит ей Тумбета, но он даже не позволил себе взглянуть на Марису. Сидел молча, уставившись в землю, и пытался травинкой нарушить мерное шествие муравьев со своей добычей. Алехандро пробормотал что-то о путанах, но что именно я не понял, наверное, пытался разрядить обстановку, но Мариса продолжала упрямо ждать.
— Кажется, я спросила тебя о чем-то — нахмурившись, произнесла она.
Однако Тумбета молчал и продолжал заниматься травой и муравьями и  отреагировал на вопрос лишь сдержанной улыбкой в ее сторону. Тогда она резко поднялась и, сделав гневный жест, означающий что-то вроде «пошли вы все к черту» направилась быстрым шагом к себе домой.
В субботу мы встали с постели рано. Алехандро и я были взволнованны тем, что, наконец, настал долгожданный день, о котором мы мечтали все последнее время. Мама и папа были тоже взволнованны, но совсем по другому поводу, их беспокоило, что сегодня после обеда произведут большой взрыв. Единственный кто не волновался в это утро в доме, была наша маленькая сестренка, улыбка во все лицо не сходила с нее, потому что этот возраст тем и хорошо, что тебе все до лампочки или по барабану.
Во время завтрака папа пытался объяснить мне кое-что о пожаре и взрыве. Оказалось что слова водителя мусоровоза, «взрыв разнесет огонь на тысячи кусочков» ничего общего с действительностью не имели. Как сказал мне отец, водитель грузовика, да если еще дальнобойщик, эта такая профессия, которая не прибавляет человеку знаний, а наоборот делает его безмозглым: а уж папа то знал, что говорил, он сам многие годы был дальнобойщиком.
Дело с пожаром на ручье было очень сложным. Потому что то, что горело, было случайно созданной беспечностью человека необычной смесью нефтепродуктов, различных кислот и дубильных веществ, сливаемых с кожевенных заводов, и единственный способ потушить огонь заключался в том, чтобы перекрыть ему доступ воздуха, то есть дыхание. А для этого нужно заложить бомбу огню прямо в горло.
Из объяснений папы мне не все было ясно, однако несколько месяцев спустя я узнал более подробно обо всем этом уже от самого главного пожарника поселка Селиса, который специально пришел к нам в школу вместе с двумя пожарниками-стажерами, чтобы провести урок на эту тему. Только тогда я узнал о той важной роли, какую играет в горении кислород, содержащийся в нашем воздухе. И самое интересное, что при пожаре кислород, находящийся в воде ручья помогал горению так же, как и кислород в атмосфере. На том уроке Селис, его стажеры и наша учительница физкультуры вывели нас на открытую площадку во дворе школы. Здесь помощники брандмейстера уложили в несколько кучек разные материалы для опыта, а затем подожгли их. Часть из горевших материалов были потушены водой из шланга, а другая песком из ведра. Селис объяснил нам, что все те материалы, которые горят, называются огнеопасными, а еще к этой категории относятся все те вещества, что связанны в горении с кислородом. Еще он продемонстрировал нам смесь похожую на ту, что горела в ручье, правда для безопасности она была обезвоженная, то есть сухая. Селис поднес к смеси горевшую спичку, и она начала медленно гореть, почти тлеть, мы, думая, что эксперимент не удался, разразились диким смехом. Селис хитро посмотрел на нас, затем попросил учительницу принести стакан воды. Физкультурница унеслась бегом и вскоре прибежала назад с водой, а бежала она не потому, что ей сказали сделать это быстрее, а потому что всегда все делала бегом. Главный пожарник поселка подошел к огню, который, казалось, совсем уже погас, и струйкой полил на него немного водой.… И бабах! От тлеющей смеси вдруг поднялись такие огромные языки пламени, что мы все не на шутку перепугались. Не меньше нашего испугались пожарники-стажеры и учительница физкультуры, которая пришла в непонятное возбуждение и стала прыгать как сумасшедшая, заставляя бесстыдно раскачиваться свои сиськи.
Однако вернусь к утру той субботы. Мы еще завтракали, когда в дверь позвонили. Это были трое полицейских, которые обходили район, чтобы предупредить людей, что вода в водопроводе загрязнена, и потреблять ее нельзя. Еще они сказали, если «метод взрыва» не даст результат, то они будут вынужденные эвакуировать нас. Папа получил от полиции написанное от руки уведомление и две полные канистры чистой воды, которой, по словам бабушки не хватит даже подмыть жопу.
Около одиннадцати часов утра Алехандро и я отправились на наше место у ворот дома Армандо. Уборщики улиц закончили свою работу, а пожарные поливали асфальт водой из шлангов. Они промывали улицы так тщательно, что поселок стал чистым, каким никогда не был раньше, тротуарная плитка обрела свои первоначальные красный и желтый цвет и красиво сверкала под лучами солнца. Стояли последние дни февраля, и как всегда в эту пору, виадук был облеплен бабочками и повсюду бегали стаи озабоченных случкой собак. Летом все было прекрасно, потому что сады усыпаны цветами, а аромат цветов в сочетании с солнечным теплом, бабочками и вдохами мехов бандонеоне Армандо делали наш уголок самым красивым местом в мире. В эту пору мы чувствовали себя по-особенному, и часто собравшись на тусовке под тенью деревьев защищавших нас от жаркого солнца, и едва перекинувшись словами по каким-либо пустякам, вдруг надолго замолкали и каждый  погружался в свои мысли. Но в это утро все было не так, все сады в округе погибли от пепла, и повсюду все еще стоял этот тяжелый и удушливый запах, он вытеснил все остальные запахи и, казалось, поселился у нас в носу. И отблески пламени на пожаре, шум отъезжающих и подъезжающих грузовиков, патрули, люди, идущие с канистрами воды и ведущие разговоры с озабоченными лицами – все это нагоняло на нас тоску. Сейчас здесь были я, Алехандро, Перча, Рата, Карлон и пытались скрыть грустное настроение, которое вызывала окружающая обстановка. Пока не пришел Риндон, ведя за веревочку кролика, и мы тут же обо всем забыли.
— А это что? — спросил Перча.
— Кролик, тупица, не видишь разве.
Это был кролик серого цвета, с такими большими зубами, что если бы он захотел, мог, не сморгнув глазом, запросто отхватить палец. Риндон держал его за бечевку, привязанную к шее. Зверек прыгал туда-сюда, пока поводок сильно не натянулся, и было очень смешно смотреть, как голова и загривок оставались на одном месте, в то время как тело его стремилось вперед и в итоге просто падало на спину.
— Ты свернешь ему шею — сказал ему Алехандро.
— Если он умрет, его можно будет съесть — неожиданно сказал Рата и Риндон с возмущением уставился на него.
Я спросил Риндона, где достал животное и он сказал, что кролик из школы младшего брата, их раздают детям, чтобы присматривали за ними на выходных. Зверек был очень подвижный, и все время жевал листья салата, которые Риндон доставал ему из своих карманов, кроме этого единственное, что он мог еще делать, это какать маленькими шариками, которые не имели даже запаха, а если наступить на такой шарик, то он просто рассыпался как песок.
— Послушай — сказал Алехандро, — мы не можем идти договариваться с путанами, ведя кролика на поводке; они посчитают нас идиотами.
—  Так  он ничего плохого не делает; а кроме того кроличьи лапки приносят удачу — сказал ему Риндон.
В это время на улице появилась Мариса. Она шла в нашу сторону по той же стороне улице, на которой мы находились. Шла и с силой  била небольшой резиновый мячик о землю. Кому-то покажется это простенькой игрой, но на самом деле делать это с мячом, так как она было довольно трудно. Мариса шла быстро и на каждый шаг била мяч о землю, заставляя его высоко подскакивать. Затем ловила его то одной то другой рукой не давая улететь далеко, иногда делала это не глядя. Ни в одном из районов поселка не было вратаря лучше, чем Мариса. Я сказал «вратарь», однако она любила, чтобы ее называли вратарка. Мариса была безусловным лидером нашей футбольной команды. И если какой-нибудь придурок из Ланусы или какого-то другого поселка увидевший ее впервые кричал ей «лесбиянка», а это было самым большим оскорблением, которое можно было нанести женщине, она тут же приемом дзюдо бросала его наземь и делала удушающий прием, после чего грубиян уходил преисполненный к ней большого уважения. А если оскорбивший ее был большим верзилой, и справиться с ним обычным способом она не могла, то в тот день она старалась не пропустить ни одного мяча и ловила так ловко, что верзила оставался с открытым ртом. Поэтому, когда Алехандро и я увидели что она идет, то думаю, оба подумали об одном и том же: «Боже, позволь мне выбирать первым». Не было никакого сомнения в том, что тот, кто выиграет в игру Хлеб и Сыр – первым выберет Марису.
Мой брат поинтересовался у меня, будем ли мы формировать команды сейчас, я ответил, что лучше сделать это раньше, чтобы одной проблемой у нас было меньше. Пока мы ждали, когда Мариса наиграется с кроликом, и терпели, как Риндон изображал перед ней друга женщин и защитника животных, начали подходить один за другим остальные ребята. Первым пришел Харо, потом Чино и последним подошел Тумбета. Каждый прибывший первым делом начинал играть с кроликом, и в какой-то момент мне даже показалось, что детская игра приобрела характер заразной болезни. Прошло ещё немного времени, прежде чем мы были готовы начинать.
Когда группа друзей хочет сыграть в футбол, то вопрос как разбиться на две команды решается с помощью считалки «Хлеб и Сыр», с ней же решаются возникшие споры или проблемы, то есть, кто одержит вверх тот прав или первым будет выполнять поручение и так далее в этом роде. Правила игры очень простые. Двое становятся друг против друга, затем поворачиваются спинами и начинают расходиться, как дуэлянты на дуэли, делая шаг за шагом, пока кто-то со стороны не крикнет: «Стой!» или «Для меня достаточно!» или что-нибудь подобное, что принято здесь крикнуть. Услышав команду, оба застывают на месте, обычно на расстоянии не более двух метров, затем разворачиваются лицом к лицу, и начинают шаг за шагом сближаться. Но прежде они решают, кто сделает первый шаг со словом: Хлеб. Можно было обоюдно договориться, кто начнет первым или решить вопрос другим любым способом, например «камень, ножницы, бумага» или что-нибудь похожее и нет разницы. Кто начнет считалку первым, не имеет значение, потому что заранее предугадать, победителя невозможно. Второй делая свой шаг, произносит слово: Сыр. Шаг делается, ставя пятку вплотную к носку на полную ступню.  Допускалось один раз за игру сделать полшага, то есть поставить ступню, поперек носка, как это делают в домино, когда ставят костяшку с дублем и произнести слово «Шаг», но это действие дает право сопернику сделать один раз за игру два шага подряд и тоже закрепить его словом «Шаг». И так шаг за шагом соперники приближаются друг к другу, и кто первым наступит на носок соперника, тот выиграл и начнет выбирать игроков для своей команды.
Алехандро и я встали спиной друг к другу и начали идти пока Мариса не произнесла: «Для меня достаточно, и для всех тоже». Мы остановились и развернулись. Между нами было расстояние чуть больше двух метров. Ребята внимательно наблюдали за нами, а Перча и Чино вызвались быть судьями.
— Начинай — поторопил меня Алехандро, но увидев его хитрющий взгляд, я сразу же напрягся и раздумал подчиниться.
У него был такой острый глаз, что он мог попасть камнем в голубя на расстоянии на расстоянии нескольких метров. Мне показалось, что в этом случае было без разницы кто начнет первым и могу поклясться, что мне было все равно буду ли я Хлеб или Сыр, поэтому сразу же отказался от его предложения.
— Лучше ты начинай — сказал я ему и Алехандро не раздумывая сделал первый шаг и произнес: «Хлеб».
Я почувствовал что проиграю. Попался как последний глупец в его трюк с предложением. Внутренне я осознавал, что мой брат в умственном отношении всегда превосходил меня. Если он выберет Марису, то считай, половину матча он выиграл. Если мне не удастся ее выбрать, тогда выберу Рату, решил я. Дело в том, что Рата родился с привязанным к ноге мячом и ни за что на свете его нельзя было у него отобрать. Но здесь была одна проблема, при всех своих игровых достоинствах он почти всегда забывал, где находятся ворота соперника. Ведя мяч, он так увлекался обводкой, финтами и другими разными штучками, что терял контроль над ситуацией, и мог вести мяч к любым воротам, и часто игрокам его команды приходилось его пинать, чтобы привести в чувство и не дать ему забить гол в свои ворота.
— Сыр — ответил я и сделал шаг на всю ступню.
— Хлеб — сразу же бросил Алехандро, чуть ли не в один голос со мной.
— Сыр! — закричал я с восторгом, хотя повода для этого еще не было, так как пока еще мы находились на расстоянии больше одного метра друг от друга.
В этот момент начался кипиш. Кролик Раты наткнулся на ногу моего брата и укусил ее, видимо, желая понять, что это такое, брат, испугавшись, так сильно ударил ногой бедного зверька, что кролик, оборвав веревку, за которую был привязан и взлетел высоко в воздух. Из-за удара положение ног Алехандро изменилось, а это правилами строжайше запрещалось делать, поэтому Перча объявил, что мой брат дисквалифицирован. Развернулась горячая дискуссия и пока Риндон бегал за кроликом, остальные пытались прийти к единому мнению. У нас всегда считали, что правила есть правила, другими словами они незыблемы, а так как в истории считалки Хлеб и Сыр никогда не наблюдался инцидент с кроликом, кусающим игрока за пятку, то в правилах об этом ничего не было сказано. Поэтому игрок не вправе нарушать правила. Начался шум, все за исключением меня загалдели и зашевелились. Я по-прежнему, как пригвожденный, стоял на своем месте, держа ступни одна за другой, как канатоходец на канате. Был еще один, кто не сдвинулся с места − Чино. Он опустился на колени, в том месте, где стоял Алехандро и прижимал палец к земле. В первый момент я подумал, что он придавил муравья или какое-нибудь насекомое, но затем понял: его палец указывал какую-то точку на плитке тротуара. Кутерьма утихла, когда Мариса взяла бразды правления в свои руки и поставила все на свое место. Риндон поймал, наконец, своего кролика и держал его за уши. Животное словно обезумев, брыкало ногами, и Мориса приказала ему унести кролика, так как он уже принес достаточно неприятностей. Невозможно передать словами с какой скоростью этот трус Риндон подчинился окрику королевы. В этот момент он походил на учительницу физкультуры в школе, которая спешила принести стакан воды Селису, разница была лишь в том, что вместо титек к его груди был прижат кролик.
А ты что копаешься на земле, черт подери? — спросил Перча у Чино, тот не меняя положения ответил, что отмечает место, где Алехандро оставил след своим кедом.
Все бросились смотреть. Я оставался на месте и мало что мог видеть. Они спорили, и Мариса попросила Карлона, чтобы он точно также отметил положение носка моей обуви, однако прежде мне пришлось объяснить ему, что отмечать надо на тротуарной плитке, а не на каучуковом носке моих кед. Когда Карлон выполнил указание, Мариса попросила меня подойти к месту, где произошло событие с кроликом.
—Алехандро поставит ногу точно на это место, и сможет продолжить считалку, если ты конечно согласен с этим — сказала она мне.
Я присел, чтобы лучше видеть и разглядел очень четкий след на грязном тротуаре от кеда марки Флеча, точно такой, какой носил Алехандро, а если сказать точнее, мы все тоже. Все ребята носили кеды фирмы Флеча, за исключением Карлона, он по своей бедности, ходил всегда в веревочных сандалиях. Тумбета тоже не носил кеды, потому что он ни за что на свете не снял бы форменные коричневые туфли своей частной школы.
— Я согласен, хотя думаю, этот след мог бы принадлежать любому из нас, но мне не хочется выиграть считалку таким образом, чтобы это оставляло какие–либо сомнения в моем спортивном благородстве, — сказал я напыщенным тоном, каким обычно высказывался мой друг Роландо.
Желая тем самым впечатлить Марису, потому что мне казалось, после того что между нами произошло в усадьбе Близнецов, она стала отдаляться от меня и мне было вполне ясно почему.
— Тогда пусть каждый из вас станет на свое место, отмеченное Чиной. Ты, Гавилан, имеешь право сделать полных три шага подряд, чтобы компенсировать ошибку, допущенную Алехандро — сказала Мариса.
Только что на наших глазах Мариса придумала новое правило, и таким образом она вошла в историю считалки «Хлеб и Сыр», мне это новшество показалось вполне справедливым.
Мы вновь вернулись на свои прежние позиции, а Перча и Чино взяли на себя обязанность проследить, чтобы наши ноги стояли точно на отмеченном месте.
— Сыр, Сыр, Сыр — произнес я, не колеблясь, три раза, на каждый сделанный мною полный шаг.
— Хлеб — произнес Алехандро, и я отметил в его голосе нотки злости, и это вселило в меня уверенность.
— Сыр.
— Хлеб.
— Сыр — сказал я, и сделал всего лишь полшага, чтобы запутать брата.
Затем один за другим последовало еще много шагов со словами Хлеб и Сыр и через несколько секунд мы оказались на грани разрешения спора, кто начнет первым выбирать себе команду. От финиша нас отделяли всего пять или шесть полных шагов и была моя очередь. Теперь главное было – не облажаться и верно рассчитать свой шаг, потому что выигрывал всегда тот, кто первым наступал на носок стопы другого, а это происходило, если его соперник ошибался даже на два-три сантиметра в своем шаге.
— Сыр — произнес я и сделал шаг на полную стопу.
— Хлеб — выдал решительно Алехандро.
Еще раз тщательно измерил расстояние на глаз и могу дать слово кабальеро, что если сделаю шаг на полную стопу, Алехандро не сможет достать до моей ноги. А если он шагнет на полстопы, я точно достану его ногу. Я не мог поверить –  вот-вот одержу вверх над братом.
— Сыр, черт подери! — крикнул я с вызовом.
Что произошло потом, я так и не понял. Алехандро был готов ответить на мой вызов.
— Пропускаю — сказал он, и на его лице раскрылась широкая от уха до уха улыбка.
Пропускает! Какой я идиот! Я самый глупый из всех наших ребят.
Разумеется, если ты проигрываешь, то должен пропустить шаг и тогда проигрывать будет твой соперник. Это был один основных законов считалки Хлеб и Сыр. Я не знал что делать. Теперь у меня было право сделать последовательно два шага, но во мне не было уверенности, что это даст мне что-нибудь. В этот момент нас отделяли друг от друга каких-то два шага. Я сравнил длину своей стопы и тротуарной плитки. Отбросив все мысли, я решил делать ход.
— Сыр — сказал я, и медленно сделал первый шаг, потом, закрыв глаза и максимально вытянув носок, приставил стопу второй раз.
Снова я забыл произнести слово «сыр», но это уже все равно не имело значение, потому что мои расчеты не подтвердились. Моя стопа остановилась в пяти сантиметрах от ноги брата, это было так близко, что ему даже не нужно было делать то, что он сделал. Его охватила плохо скрываемая радость, в восторге он чуть развернулся, отступил на полшага назад, и, сделав мину уверенного и опытного игрока, отчего мне захотелось вмазать ему по морде – двинул ногу вперед и наступил мне на кончик пальцев ноги.

Победа Алехандро надо мною означала для него гораздо большее, чем просто возможность выбрать Марису в свою команду. Победа давала теперь ему право стать лидером нашей ватаги. Это было правило, о котором никогда не говорили, но оно подразумевалось: какое бы соревнование не было, кто в нем побеждал вожака, сам становился вожаком.
Прежде чем формировать команды, Алехандро решил, что мы должны нанести визит в школу. По его мысли нам надо было договориться о цене с одной из путан и определить место, где нас обслужат, и заранее расплатиться за работу. Он сходил домой и вернулся с деньгами. Мы дошли до автомагистрали имени Митры и свернули направо. Тротуар вдоль дороги был такой просторный, что мы шли по нему все вместе бок о бок, не занимая даже всю его ширину. По трассе Митра или просто Митре, как мы обычно называли магистраль, проходило движение всего транспорта из столицы в Ла-Плату, и мы считали, что именно поэтому здесь такие широкие тротуары. Это было логично – важнейшая магистраль должна была иметь соответствующие пешеходные дорожки. Мы обсуждали этот вопрос, когда Перча сказал, что так было не всегда, раньше это дорога ни к черту не годилась, и это генерал Перон приказал ее расширить. Для Перчи все что было сделано из бетона или было выше одного метра и весило больше килограмма – все это было сделано Пероном и он всегда выводил всех из себя талдыча одно и тоже.
— А ты откуда знаешь, что ее расширил Перон, случаем не сам это видел? — спросил его Алехандро.
— У меня дома есть книга «Пятилетний план», который является самой полной энциклопедией перонизма. Там ясно обо всем рассказывается — ответил моему брату Перча и снова принялся вынимать нам мозги своими рассказами о достижениях перонизма. — А разве вы не знаете, что здесь под нами все готово, чтобы запустить метро? — вопросил всезнайка и я уже был готов проломить ему голову камнем.
— Ну да, разумеется, это тоже сделал Перон —  ответил ему Чино, чуть ли не зевая.
— Конечно, и туннель со всеми станциями и прочим хозяйством идет от Авельянеды до Доминики.
— Скажи мне — спросил я его, — если метро со всеми станциями и прочим уже готово, то какого черта его не открыли?
— Потому что в этой стране всем правит мафия — ответил ему Перча, и как говорит мой отец: зеленщики – это мафия, дальнобойщики – мафия, а самая худшая мафия – это водители общественного транспорта.
— А придурки вроде тебя, они кто? — вспыхнула Мариса, и, схватив его за шею локтевым сгибом сжала ее с такой силой, что нам пришлось вмешаться, чтобы разнять их. Перча забыл, что отец Марисы, которого все звали Галисиец, был водителем микроавтобуса, а кому может понравиться, когда затрагивают честь его семьи.
Было около двенадцати часов дня, когда мы пришли в школу, стояла адская жара. У входной двери мы позвонили и стали ждать. Солнце нещадно палило на покрытую асфальтом площадку перед школой, на которой когда то росли три раскидистые липы, они давали много тени и защищали от жарких лучей светила. Их спилили и заменили низкорослыми деревьями. Мы уже собрались позвонить еще раз, когда сторожиха Марта открыла дверь.
— Здравствуй — произнес Алехандро.
— А вы чего тут делаете?
— Толчок в бок, который Риндон  дал Харо оправдал бы даже самый неопытный футбольный судья в мире. Дело в том, что этот недоумок чуть не раскрыл Марте истинную цель нашего прихода. Он успел уже произнести: «мы пришли, чтобы договориться с пу…, когда наш любимый Риндон вовремя остановил его своим тычком.
— Мы пришли предложить свою помощь оставшимся без крыши детям погорельцев — ответил ей Алехандро.
Ничего более циничного мне еще не приходилось слышать в моей жизни. Такую блевотину можно было услышать разве что с балкона президентского дворца, когда там выступает с обращением к народу жена президента Эвита или её муж генерал Перон или от самого Перчи и его отца.
— Помощь учеников нашей школы — добавил он, изобразив на лице, кротость и милосердие бойскаута из детской организации имени Святого Хуана Боска.
— А эти кто такие? — спросила неприступная сторожиха, указывая на Чино и Тумбету.
Алехандро ответил, что для нас большая честь разделить нашу христианскую миссию с «образцовым учеником одной из школ Федеральной Столицы» и показал с учтивостью на Чино и «блестящим представителем частного образования» и повторил свой жест теперь в сторону Тумбеты. В свою очередь эти двое выдающихся козлов представленных, как «лучшие представители современной школы страны», пытаясь сделать мины соответствующие обстоятельствам, не смогли сдержать улыбку на своих деланно суровых лицах. Марта попросила подождать, и закрыла дверь перед нашими носами.
— Откуда ты взял подобные слова? — спросила Мариса моего брата.
— Не знаю, сами пришли в голову — ответил Алехандро.
— Да ты просто гений! — восхитился Чино.
Мы все еще ждали возвращения Марты, когда у меня ни с того ни с чего вдруг затвердело в штанах. Думаю, причина была в жаре, или может, натёр от долгой ходьбы или от невольных прикосновений своим плечом к титькам Марисы, когда мы шли тесной группой по проспекту Митры. А может это то, что больше всего меня сводило с ума: невыносимая мысль о том, что школа полна жриц любви. На мне были короткие шорты, и чтобы скрыть свое состояние, я присел на корточки. Ребята были так увлечены ожиданием возвращения сторожихи, что никто ничего не заметил.

Я задавался вопросом, почему Мариса все еще не отказалась от своего желания идти к путанам. Здесь явно была, какая-та интрига, и от любопытства и желания докопаться до ее сути у меня даже скручивало кишки. Неужели она всерьёз собиралась провести время с женщиной легкого поведения? А может она хотела зарезервировать место за кем-то из неудачников, кому не достанется места в первой очереди? Возможно, она была связана каким-то образом с тем человеком. Мы с ребятами не говорили на эту тему, и думаю, что никто бы не взял на себя смелость спросить это у нее.
Наконец Марта открыла нам дверь и сказала, что все в порядке, но попросила, вести себя достойно. Мы вошли в вестибюль, здесь сторожиха сказала нам пройти по классным комнатам и спросить, кому нужна наша помощь. Твердость в шортах казалось, сейчас взорвется, я не знал, куда себя деть и едва сдерживал желание вытащить его и подрочить. Никому ни говоря, ни слова я направился прямо в туалет и быстро усмирил пожар в шортах. Тот час вернулся назад, но в вестибюле никого из ребят уже не было.
Наша школа № 10 им. Доктора Рикардо, не знаю, насколько, но была очень большой. Из огромного вестибюля вели два коридора: один в административное крыло, где располагались: кабинет директора, канцелярия, офисы администраторов и актовый зал. На втором этаже этого крыла находился детский сад. В другом крыле была наша школа. Также школа имела два крытых внутренних дворика, и третий открытый большой двор. Из одного крытого двора можно было подняться на второй этаж, где находились старшие классы.
Я направился в коридор, где находились классные комнаты, на первой двери была синяя табличка, на ней красными буквами было написано: «Первый класс». Открыл дверь и вошел. От увиденной картины сразу же захотелось немедленно броситься оттуда вон. Парты были сдвинуты к задней стене, вещи живших здесь людей разбросаны в разных местах. Матрацы уложены на полу, на них громоздились кучками простыни и одеяла. Большинство находящихся здесь эвакуированных людей все еще лежали на этих импровизированных постелях. Работал старенький телевизор и сквозь жуткое потрескивание его динамика слышался кашель и невнятный говор. В помещении стоял такой густой спертый воздух, что им едва можно было дышать, вдобавок на электрической плитке видимо давно уже кипел чайник, из его носика вырывалась струйка пара, от которого запотели стекла на окне. Но самым убийственным, рвущим мне душу был невыносимый запах, от которого я едва сдерживал рвоту. Лишь много лет спустя, благодаря вошедшему в мою жизнь новому другу я узнал, что это был запах несчастных людей в одночасье оказавшихся такими беспомощными и уязвимыми в этом мире. Он объяснил мне истинное значение слова «несчастный»: это человек испытывающий горе и беду, лишенный счастья и радости. И как сильно это отличалось от того содержания которое вкладывала в него наша бабушка, когда обзывала моего брата или меня на своем родном теперь уже ломаном  итальянском словами «fillo de puta desgrazado», что на нашем языке означало всего лишь: дрянной сукин сын.
У меня не хватило даже сил поднять руку, чтобы поприветствовать их. Закрыв дверь, я направился дальше по коридору, ускоряя шаг, и уже не заглядывал ни в одну из дверей, что мне встречались. Прислушался, чтобы услышать голос брата или кого-либо из ребят, но было тихо. Мне уже ничего не хотелось, было лишь одно желание: как можно быстрее добраться до дома. Буквально пробежал по всей школе, но никого не нашел. Желудок превратился в камень, а от боли в животе хотелось плакать. В этот момент мне показалась, что жизнь довольно печальная и уродливая штука, особенно уродливая – ведь в ней столько ощутимых физически недостатков. Пожар в ручье угрожал оставить нас без крыши над головой, уничтожить поселок, наша школа уже стала домом для людей, потерявших свое жилье, и мне казалось, что она никогда не станет вновь нашей школой.
Я возвращался назад по коридору, когда  до меня донесся из вестибюля голос нашей директрисы, который я сразу узнал, она говорила с присвистом, словно Бог вложил ей в горло свисток. Директрису звали сеньорита Куэто, и не нужно было обладать большим воображением, чтобы представить себе, сколько шуточек посвящали ей ученики в письменном виде на дверях туалетов. Они варьировались от «нагнись, и я вложу его в тебя» до рисунка, на котором старуха летит по воздуху, толкаемая струей из собственной задницы, и отчаянно кричит: «Осторожно, дети, у меня случайно вырвалось!».
Сеньорите Куэто было за двести пятьдесят тысяч лет, но её все равно называли «сеньорита», потому что так принято было обращаться ко всем учительницам. Её макияж представлял собою целую палитру цветов, причем было видно, что он накладывался широкой кистью. Если она начинала говорить, то остановиться уже не могла, а от долгого говорения во рту у нее пересыхало, а в уголках губ образовывались белесые и тягучие нити слюны, сплетающиеся в одну прядь. С каждым произносимым словом эта прядь тянулась и стягивалась к середине рта, а затем исчезала в нем, зрелище было очень неприятное. Несмотря на все это она была замечательным человеком и какой бы поступок не совершил ученик она никогда не вызывала родителей в школу. Считала, что незачем тревожить людей почем зря из-за глупостей их детей. Даже, когда однажды старая послала Харо принести воды, а он поссал ей в чашку, и она сразу это заметила, потому что обычно мы писали в чашку учительнице, когда она посылала нас за чаем или кофе или чем-то другим, что имело запах и цвет.
Иду на голос директрисы. Когда подошел ближе, увидел своего брата, с окаменевшим лицом он стоял рядом с сеньоритой Куэто, а она считала деньги, мне не потребовалось много времени, чтобы догадаться – это были наши деньги. Закончив считать, она погладила Алехандро по голове с такой нежностью, что он готов был провалиться сквозь землю.
— Алехандро — позвал я брата.
— Ах, Габриэлито, дорогой, подойди сюда — просвистела старуха. — А я как раз хотела поздравить твоих друзей с этим благим делом, которое они совершили – пожертвовали деньги, и особенно твоего брата Алехандро, я так горжусь вами. Подумать только, ведь я учила еще твоего отца и дядю Альфредо, а теперь у меня есть вы, такие добродетельные. Отдать деньги, которые вы с таким трудом собирали, чтобы приобрести футболки для этих беспомощных людей. Это очень важно и мне доставит большое удовольствие рассказать об этом вашим детям, когда они придут в нашу школу, и они будут гордиться вами, как вы сегодня своими родителями, которые так хорошо вас воспитали и научили нести людям добро…
Последние слова директрисы я уже не слышал, так как мои слух отказался воспринимать ее разглагольствования.  Внутри старухи заработал генератор слов, и теперь она будет сыпать ими до бесконечности, но самое обидное было то, что наши деньги теперь находились в ее руках. Мой брат стоял тихий и бледный, остальные ребята молча переминались с ноги на ногу и не могли скрыть досаду и огорчения от неудавшейся сделки с путанами.
— А я не хочу жертвовать свою часть денег — сказал Рата, который казалось, был готов съесть старуху, если бы она вдруг пала мертвой.
— Дорогой, не говори так — ответила ему Куэто, — ты должен следовать примеру Марисы и Алехандро, не зря же они самые замечательные ученики школы имени Гутиерреса.
Гутиеррес, никак не могу запомнить его имя. Ну, вы и сами уже поняли, это человек чье имя носит наша школа: школа №10 им. Доктора Рикардо Гутиерреса.
Когда мы вышли из школы, Алехандро прояснил мне, как все произошло. Старуха захватила их врасплох, когда они договаривались о цене с одной из шалав, разговор велся на верхнем этаже. Они решили подняться туда думая, что там будет безопасней. Ребята уже передавали деньги, когда появилась Куэто и на вопрос, который директриса изобразила на своем лице, брату ничего не оставалось, как сказать, что это пожертвование беженцам, чтобы матери могли приобрести для своих детей подгузники.
Затем Алехандро решил для правдоподобия дополнить сказанное тем, как мы разыграли лотерею, и о благородном решении ребят передать собранные деньги погорельцам. Мне кажется, старуха была введена в заблуждение присутствием Марисы, а еще тем, что считала моего брата пай-мальчиком неспособного даже замутить воду.
Совершенно расстроенные мы вернулись на наше обычное место. Чино напомнил всем, что у нас еще есть полная бутыль вина, и нет причин хранить ее дальше. Но даже это сообщение не смогло поднять нам настроение: все наши планы рухнули. На улице были только мы, и я заметил, что вокруг повисла тишина. Посмотрел на небо, серые тучи закрыли солнце, на них отражались всполохи пожара. Алехандро уже ушел, за ним собралась уходить Мариса, она сказала, что ей ничего не хочется делать. Один за другим покинули тусовку Перча, Харо, Риндон, Тумбета и Карлон. Остались Чино, Рата и я, мы сидели молча, прислонившись к воротам дома Армандо. Вот так без слов мы сидели, и я чувствовал, не смотря на все неприятности, было нечто, мне очень трудно было объяснить что именно, объединяющее меня с ними навсегда. Я хотел сказать им об этом и даже уже подобрал слова, когда раздался очень сильный взрыв; он был похож на раскат грома или молнию, ударившей очень близко от нас — она взорвалась, раздирая нам души. Вслед за этим начал падать дождь из густого белого пепла. Хлопья сгоревшей массы падали, как листья давно прошедшей осени, которые по какой-то причине задержались во времени до этого дня.

ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ

До свадьбы папы с мамой дом, в котором мы живем сейчас, принадлежал бабушке, после свадьбы его разделили на две части. Передняя − кроме спальни, где спала бабушка и прихожей, осталась за дядей Альфредо и его невесты, ставшей потом тетей Лаурой. Задняя половина дома досталась папе и маме, отсюда вел выход в открытый внутренний двор, который находился в общем пользовании. Так как у братьев не было денег, чтобы нанять строителей, то папа и дядя Альфредо решили перестраивать дом своими руками. Они принялись сносить и возводить стены, пока им не удалось достичь максимально справедливого раздела бабушкиного дома. Однако вскоре в доме появились дети и вполне естественно, этот факт потребовал нового переустройства.
После его осуществления в доме появилась комната, которую сейчас мы делили с братом. Для нее строители-дилетанты забрали часть комнаты родителей и часть площади кухни. Единственное наше окно выходило прямо на кухонный стол. Сама кухня стала такой тесной и маленькой, что Алехандро и я, высунувшись из окна, могли взять со стола все что угодно и даже то, что находилось в холодильнике.
В тот год, когда родилась Хулия, чтобы малышка имела свою детскую, нашу комнату пришлось разделить на две. Папа максимально упростил постройку новой комнаты, ограничившись возведением одной единственной стены точно посередине окна. И ладно нам с братом спать в комнате с половиной окна, да и то выходящее на кухню, кому сказать не поверит, но у папы и мамы вообще не было окна. В их комнате был всего лишь один проем и тот для  двустворчатой двери, выходящей прямо к нам. Таким образом, чтобы попасть в свою спальню, им надо было пройти через нашу комнату. То же самое, чтобы зайти в комнату Хулии. Чтобы попасть из нашей комнаты в туалет, надо было пройти через столовую, а из комнаты папы и мамы, сначала зайти к нам, затем выйти в столовую. Помещение, которое мы громко называли − столовой; во времена, когда еще был жив дедушка, просто было верандой. Папа и дядя накрыли ее алюминиевым профилем и превратили в комнату, где мы могли собраться все вместе: общаться или обедать. Во время даже самого мелкого дождя, алюминиевое покрытие столовой  рокотало, как раскаты грома во время грозы Судного дня.
Любая перебранка между папой и мамой, в каком бы уголке дома она не происходила и как бы тихо они не старались говорить, прекрасно была слышна в нашей комнате. Иногда мама заявляла ему, что забирает всех трех детей и уходит, на что папа ей отвечал, что без бабок, да еще с тремя детьми она не сможет уйти очень далеко. Разговор, переходивший затем в спор, начинался обычно во время ужина и касался мастерской папы. И, как правило, заканчивался тем, что мама и Хулия начинали плакать, Алехандро и я отправлялись раньше времени по своим кроватям, а папа швырял свою тарелку с едой об стену и уходил из дома. Затем, через некоторое время мама приходила проверить, хорошо ли мы укрыты. Поправляла одеяла, целовала и спрашивала едва слышным голосом, не надо ли нам чего-нибудь или может быть мы голодны. Но ни я, ни Алехандро никогда ей не отвечали. Думаю, мы оба понимали, что будет хуже, если с ней заговорить, так как тогда волей-неволей придется занять сторону мамы или папы, а мы не хотели этого делать. И продолжали лежать неподвижно, повернувшись к маме спиной, притворяясь спящими.
Однажды вечером, разговор начался после ужина. Мы уже лежали в своих постелях и слушали, как дядя Альфредо говорил с папой. Он пытался убедить его согласится пойти на работу, которую дядя сам же ему подыскал. Мама, поддержала своего брата. Она говорила, что заниматься работой «приносящей убытки», является «необъяснимой причудой» и что зарплата «какой бы жалкой она ни была» все же лучше, чем «бессмысленная надежда». И я хорошо услышал, как он ответил им тихо и коротко, что предпочитает умереть, нежели закрыть мастерскую. Затем послышались отрывистые слова и звук передвигаемых стульев. Папа, произнес что-то, что я не смог разобрать и вышел из дома. Я тихо спросил брата, но ответа не получил. Подумав, что он притворился спящим, толкнул его, но он не громко, послал меня к черту. Тогда я свернулся калачиком и стал ждать, когда придет мама поправить нам одеяла. Но она даже не заглянула в комнату, продолжая разговаривать с дядей Альфредо. Конца их разговора я уже не слышал, сон унес меня в свой таинственный мир.
Утром следующего дня Алехандро поднялся рано, чтобы идти в мастерскую. Он так шумел, что ему удалось разбудить меня. Встав с постели, я пошел в туалет. В столовой мама кормила Хулию молоком. Спросил ее о папе, она ответила, что он еще рано утром поехал по делам в Сан-Николас. Я понял, что дела плохи, потому что папа всегда заходил попрощаться с нами, как бы рано еще не было и даже, если уезжал на короткое время. Это вошло у него в привычку с того времени, когда он уезжал в рейс на несколько дней на грузовике. Дальнобойщики говорили, что всегда надо прощаться, потому что «дорога есть дорога, и никогда не знаешь, как там что обернется».
Полежал в постели, дожидаясь, пока мама, оденется и уйдет с бабушкой на рынок за продуктами к обеду. Едва они ушли, как я тут же залез в окно и спрыгнул в кухню. Открыл холодильник достал бутылку портвейна и наполнил чашку. Зажег плиту, подержал немного чашку над огнем и опять вернулся в кровать. От теплого портвейна я воспарил к небесам, как космический корабль. Сердце сильно заколотилось, и чтобы вернуться на землю мне пришлось погонять своего лысого, чтобы кончить два или три раза подряд. После удачного приземления, мне больше всего нравилось провести остаток утра в постели, укутавшись по шею в одеяло и просматривая журналы до тех пор, пока Алехандро и Коко не приходили завтракать.
Во время сегодняшнего завтрака Коко говорил маме о проблемах с корейскими катушками зажигания, которые шофера по старинке называли бобинами. На них даже не была обозначена марка автомобиля, для которого они предназначаются, поэтому, по его словам, импортеры называют их универсальными. Эти бобины подходят и к Форду, и к Шевроле, их даже ставят на сельские грузовички, типа пикапа «Фиат Торо» или пикапа аргентинского производства «Ди Телла» и «Фиат 125». Коко знал, что этот факт всегда приводил папу в ярость, потому что он считал, у каждой марки и модели автомобиля была своя конструкция катушки; и идея с универсальной катушкой была глупостью или мошенничеством. Однако Коко считал, что корейские бобины были очень дешевыми и действительно подходили к любой марки автомобиля. Мама продолжала беседовать с Коко, но ничего не сказала ему о работе, которую подыскал дядя Альфредо для папы, и я понял, она не хотела, чтобы Коко знал об этом.
Папа вернулся на следующее утро, и мы все были очень рады, увидев его. Он был в хорошем настроении и привез сюрприз: аквариум и шесть золотых рыбок, которых нес в пластиковом пакете, наполненном водой. Он сказал, что это подарок от мужчин нашего дома для мастерской, так как ему сказали, что золотые рыбки приносят удачу. Маме, похоже, сюрприз не очень понравился, она помогла папе с сумкой и ушла в дом.
Аквариум был не из маленьких, около метра в длину, а рыбок, как я уже сказал было шесть: одна оранжевая, другая прозрачная и четыре серые с голубыми и желтыми пятнами на спинке. О том, что они приносят удачу, сказала ему цыганка, которую он встретил на дороге номер 9. Папа рассказал нам, что она прочитала его ладонь и сказала, что дела у них наладятся. Затем продала ему рыбок и сказала, что они дадут мастерской долгую жизнь. А еще она благословила его на своем языке и пустила прямо из левой титьки две струи молока на лобовое стекло грузовика. Хотя у меня это вызывало отвращение, но я пошел с Алехандро посмотреть на следы от молока цыганки на лобовом стекле. Там было видно лишь засохшую корку, которая, по словам папы должна там оставаться пока ее не смоет дождем. Еще он сказал, что в сказанное цыганкой можно верить или нет, но после этого в Сан-Николасе у него разом раскупили все бобины и не осталось ни одной для клиентов в Сан-Педро, поэтому туда он уже не поехал и вернулся домой.
В аквариуме лежали несколько растений из пластмассы зеленого и оранжевого цветов, кусок ствола дерева из того же материала и пакет с разноцветными камешками, которые использовались для фильтрации дерьма рыбок. Отдельно в коробке находился аэратор и флакончик с кормом для рыбок. Бабушка сказала нам, что в ее стране аквариум считается плохой приметой, он приносит несчастье, но ей не поверили. Мы поставили его на верстаке, где хранились документы, у стены, на которой раньше висел постер с Андреа К., а теперь было огромное зеркало. Зеркало увеличивало пространство аквариума, от чего создавался красивый эффект. Особенно это было заметно во второй половине дня, когда солнечные лучи проходили через остекленную часть двери и, отражаясь от камешков на дне аквариума, окрашивали воду разноцветными бликами. Как было предсказано цыганкой, жизнь в мастерской оживилась и с того времени аквариум стал знаком нашей тайной надеждой на лучшее будущее, в который верили папа, Алехандро и я.

С Фернандо я познакомился, когда с мамой случилось то, о чем мы до сих пор вслух не говорим. Честно говоря, я знал кто он, ведь он родился и жил в доме по соседству, но никогда вплоть до этого момента не разговаривал с ним. Фернандо был музыкантом и гомосексуалистом, то есть пидаром. Ему было около двадцати пяти лет, и еще  до своего восемнадцатилетия, он получил стипендию для учебы игры на фортепиано во Франции. Я был еще маленьким, но помню концерт, который организовали, чтобы купить ему билет. Мать Фернандо, звали Донья Лола, она умерла через четыре года после его отъезда во Францию. Соседи говорили, что умерла от нервного расстройства, когда узнала, что ее сына, кроме того, что учили игре на фортепиано, сделали еще и педиком. Разумеется, Фернандо был таким и до отъезда в Европу, однако Донья Лола была единственным человеком в поселке, которая не знала, чем занимается ее сын. Хотя, кто его знает на самом деле, ведь Фернандо не был похож на тех людей, голубизна которых сразу бросается в глаза. В его облике было столько мужского, что почти все девушки поселка, включая и некоторых из наших матерей, были без ума от него. Мы, Пацаны, называли его пидаром, лишь потому, что так называли его в своём кругу взрослые ребята. Разница была лишь в том, что у нас к нему не было никаких претензий; в то время как парни, искали любой повод, чтобы пойти и набить ему морду. Я думаю, не столько, потому что он был голубым, а из-за своей внешности, так привлекавшей слабый пол. Надо признать, что при его ориентации иметь такую внешность, было для него, как зайцу иметь стоп-сигнал, хотя в этом его вины не было. Я никогда представить себе не мог, что Фернандо станет моим другом. Но так оно и произошло. Потому что в нужный момент, когда с мамой случился нервный срыв, он оказался рядом. И потом  в последующие месяцы он был единственный, кому небезразлично было знать, о чем я думаю, как отношусь к окружающей действительности, умею ли я мыслить и делать выводы. Мне кажется, я хорошо понимал его рассуждения, включая даже на те вопросы, которые пока еще не мог понимать. Он никогда не пытался дать мне полный и окончательный ответ, наоборот, старался, чтобы я до всего мог дойти сам и поэтому давал мне читать книги. Это он подарил мне книгу, которая была первой в моей жизни и которая навсегда изменила мою жизнь.
Неприятность с мамой случилась в первый понедельник марта, днем раньше нового учебного года в школе. В том году по причине массового нашествия тараканов, этот день перенесли на вторник, поэтому в школу я не пошел. Утром сидел за столом в столовой, спокойно кушал кусок торта, и листал журнал комиксов, когда услышал шум: будто кто-то шлепнул по стене ладонью. Повернув голову, я увидел, как раздвижная дверь в ванную чуть приоткрылась. Из проема высунулась рука, это была рука мамы. Я застыл от изумления, перешедшего в страх, возможно, это длилось секунды, но мне хорошо это запомнилось. Пришел в себя, когда услышал слабый звук, это был стон и только тогда пошел к ванной. Я был напуган и едва мог передвигать ноги. Отодвинув дверь, увидел маму, лежащую на полу; белокурые волосы на голове были растрепаны и все крови. Крови было столько, что меня почти затошнило. Вначале я даже не понял, где было ее лицо, а где затылок. Помню, что ее волосы растрепанные и окровавленные лежали на ее обнаженных плечах; она лежала лицом вниз, едва прикрытая полотенцем, голова повернута набок, а руки раскинуты ладонями вверх. Снова послышался стон, похожий на звук «и», выходивший в такт ее дыханию. Присев на корточки, я взял ее руку. Рука у мамы была всегда теплой, но теперь она была ледяная. Медленно она сжала мою ладонь и едва различимым голосом, сказала мне что-то, я смог различить лишь слова: «только не бабушке». Поднявшись, я бросился бегом, чуть не споткнулся о стул, выскочил во двор, затем на улицу и подбежал к мастерской.
Она была закрыта на ключ. Алехандро и Коко оставили на двери записку, на которой было написано: «Вернемся через час». От злости я пнул дверь ногой. И заметил, что хозяйка соседнего дома наблюдала за мной, укрывшись за оконной шторой. Я поднял руку, желая привлечь ее внимание, но раньше, чем смог подать ей другой знак, она скрылась внутрь. Тут я понял, что другого варианта, как разбудить бабушку у меня не осталось. Мне сворачивало кишки от одной только мысли, что увижу ее заспанное лицо. Снова бегом пересекаю улицу и вот тогда совсем ничего не видящий от охватившей меня тревоги я столкнулся с Фернандо. Он спросил, что со мной случилось, и я все ему рассказал.
Мы зашли в дом, прошли через дядину половину и  вошли в наши комнаты. Фернандо снял с себя сумку и осмотрел маму. Затем закатал рукава своей рубахи и со знанием дела начал действовать. Взяв маму под руки, усадил ее на полу, прислонив головой к ванне. Намочил под краном в раковине полотенце и свой носовой платок, опустился на корточки и пристроил сложенное в небольшой квадрат мокрое полотенце ей на затылок. Все это он делал с большой осторожностью, и сказать по правде совсем не заметно было, что он голубой. Скажу больше, ничего от педика в нем не было. Я подошел ближе и увидел лицо мамы: она была бледной, над левой бровью виднелась кровоточащая рана, видимо она получила ее при падении. Кровь уже не шла. Вдруг мне показалось, что она уже скончалась, и мне стало страшно. В раковине находилось множество розовых таблеток, они лежали кучкой, уже начали терять цвет и расползаться от воды. Она умрет, подумал я, пока смотрел,  как Фернандо, поддерживая за голову, протирал ей лицо своим платком. В действительности эта мысль пришла ко мне как откровение, как глас обреченности, говоривший мне, что мама уже мертва. Я спросил об этом Фернандо.
— Что ты говоришь! — ответил он мне, — с твоей мамой ничего не будет, — затем написал на бумажке номер телефона и дал мне связку ключей. — Сходи в мой дом, позвони доктору, скажи, что это я попросил, и пусть он идет сюда как можно быстрее. Он мой друг. Ты умеешь пользоваться телефоном?
Я ответил, что мог бы привести ее в чувство и сам. Однако сразу же пожалел о сказанном: ведь Фернандо помогал мне, очень переживал и знал, как справится с ситуацией. Думаю, с моей стороны было несправедливо отвечать  ему так. В те времена, дом его матери был единственный, где имелся телефон, поэтому вопрос Фернандо был вполне логичным или, по крайней мере, сделан из лучших побуждений. Но в тот момент я был в ярости. Смотрел на маму и сдерживал себя со всех сил, чтобы не возненавидеть ее всей душой. Не известно, по какой причине, ни с того ни с сего она выставила себя лживым человеком. Ведь мама всегда утверждала, что очень любит нас, но теперь даже не подумав о нас − своих детях, мама хотела покончить с собой. Я почувствовал огромное желание, чтобы она умерла здесь же, раз так сильно она этого хотела. И я сказал об этом Фернандо. Он не обругал и не упрекнул меня, только лишь снова повторил, что с мамой все будет хорошо и позже, если я захочу, мы можем поговорить спокойно.
Вновь бегом прошел через коридор на улицу, с номером телефона в одной руке и ключами в другой. Здесь случилось со мной нечто странное: едва я коснулся одной ногой тротуара, как время прекратило свой бег. Остановилось реально. Я застыл как ледяная статуя, твердо, стоя ногами на пороге своего дома, в позе пластмассового солдатика выполняющего ружейный прием. Однако у меня не было ощущения, что мои ноги приклеены к земле, как это бывает, когда попадаешь в емкость со смолой, и тягучая субстанция схватывает твои ноги или что-то вроде этого, нет, ничего подобного. Я даже не ощущал ни ног, ни рук, ни головы. Улица Маган стала другой, совсем мне чужая, здесь был ветер, насколько я мог почувствовать, он дул каким то нереальным образом. Мой сосед прошел мимо, и я подумал, он удивится, увидев живую статую сына намотчика катушек зажигания, в позе выходящего из дома, однако он и не думал удивляться, и совсем не обратив на меня внимания, прошел дальше. Мне подумалось, что если бы удалось с ним поздороваться, он бы спас меня, но я не смог. Моя голова работала отлично, но я не мог преобразовать свои мысли в действия. Затем, как будто все мои желания, которые чуть ранее у меня были по отношению к маме, обратились против меня, я почувствовал, что умираю, прикованный цепью к порогу своего дома, не имея сил дышать.
Думаю буквально за секунду до того, как я должен был сойти с ума меня спас Фернандо, с того момента он стал моим ангелом-хранителем. С того времени я никогда больше не называл его голубым, даже если рядом находились взрослые парни.
— Ты все еще здесь? — спросил он меня; и я почувствовал, как понемногу мои мускулы снова обретают способность двигаться. — Твоей маме стало лучше, я оставил ее с бабушкой, и хотел удостовериться, что ты вызвал врача.

На следующее утро будить меня пришла тетя Лаура. Мама продолжала спать, приняв таблетки, что ей выписал врач. Мне показалось странным, что после тех стольких, что она приняла самостоятельно, врач опять выписал ей таблетки, но потом подумал, врачи собственно для того и существуют, чтобы выписывать лекарства. Сегодня был первый день учебного года, и я завтракал у моего дяди вместе с Хулией и моей двоюродной сестрой Даниэлой. Было очень забавно смотреть, как малышки пьют молоко, сидя на высоких стульях друг против друга по разным концам стола. Каждая держала бутылочку с соской за пластмассовую ручку, с которой обе управлялись с поразительным мастерством. Когда они уставали держать бутылочку одной рукой, то могли очень быстро сменить её на другую, как если бы для них не было разницы какой рукой пользоваться: левой или правой. Обе девочки были очень красивые, но характеры у них были разные. Хулия была неугомонной и может, поэтому уже тогда болтала без умолка. Даниэла, напротив — может потому что была младше — молчаливой, хотя и очень умной. Хулия, как и папа была темноволосая, с маленьким носом и толстыми ушами, которые побуждали самых докучливых людей пощупать их, как будто они хотели оборвать ей уши, чтобы приготовить компот. Зато у Даниэлы, кожа белая и покрыта веснушками: она очень была похожа на тетю Лору.
Тетя Лаура была рыжеволосой. Она выучилась на лаборанта, и это позволяет считать ее самой умной среди всех женщин поселка. Работала она в больнице «Товарищ Эвита»,  была отзывчивым человеком, и если кому-то из соседей нужно было поставить укол или сделать срочный анализ она без слов бралась за это и помогала людям. Однако надо признать, она имела несносный характер, могла легко выйти из себя, хотя со мною у неё это случалось не часто. По словам мамы, испорченный характер намного лучше, чем отсутствие характера, и тетя Лаура была единственным человеком в доме, кто мог поставить бабушку на место. Этим утром она снова доказала это. Перед завтраком бабушка отвела меня в сторону и попросила, чтобы я не вздумал говорить в школе о происшедшем с мамой; но тетя Лаура слышала эти слова и сказала мне сесть за стол с девочками, а сама стала говорить с бабушкой. Я видел, как бабушка слушала ее без всяких возражений, а затем ушла с явным раздражением.
Тетя Лаура подала мне кофе с молоком и тосты с необычайно сладким вареньем, которое варила сама. И положила мне в карман ученического форменного халата пачку медовых пряников «Космический капитан», чтобы я мог поесть на перемене. Она так долго и настойчиво приглаживала мне вихор на голове, что из-за этого я чуть не опоздал в первый день занятий в школу. Тем не менее, я терпеливо ждал; было очень приятно чувствовать так близко от себя ее кожу, аромат ее шеи и волос цвета полуденного солнца.
Этим утром я уже не застал ни папу, ни Алехандро, потому что они ушли рано. Мой брат поступил в этом  году на первый курс Промышленной школы, а так как школа располагалась рядом с рекой Риачуэлла, а это далеко от нас, то ему надо было успеть сесть на автобус номер 8 «Барракас дель Сур − Эль Колорадо». Я успел в школу точно, как закончили читать Молитву флагу. Встал в ряд со своими товарищами, и только мы зашли в класс, каждый стал искать карточку со своим именем на партах, чтобы сесть в отведенное ему место. Вошла привратница Марта, и попросила нас соблюдать порядок и тишину. После неё зашла сеньорита Куэто и полилась её нескончаемая речь.
Она начала со слов, что  мы должны понять − теперь мы ученики седьмого класса. Многим из нас двенадцать лет, а некоторым даже тринадцать и это накладывает на нас дополнительную ответственность, но не прояснила, какую именно. И объявила новость, что по новому распоряжению, поступившему сверху для школ нашей провинции, в этом году у нас будет три учителя.
— …и если одна учительница, была, как бы матерью, то три уже будут, как бы большой семьей — сказала директриса, и мне показалось, что никто ни черта не понял, что она имела в виду.
Мой класс был 7 «А», и хотя известно, что под такой литерой, как правило, собирают самых лучших учеников, тем не менее, в наш класс попал и Рата, известный в школе бездельник и двоечник, который не мог поверить в выпавшую на его долю удачу. Директриса продолжала свою приветственную речь, которой она встречала нас каждый год. Чтобы и когда сеньора Куэто нам не говорила, ее слова всегда казались мне чрезмерно преувеличенными, однако на этот раз она перешла все границы. Ведь и в страшном сне никто из нас никогда не мог увидеть в учительнице – мать. Да и мать, какой бы уродливой она не была, уж точно не будет похожа на эту раскрашенную старую перечницу, сеньориту Куэто. Размышляя об этом, почувствовал, как сосед по парте толкнул меня локтем в бок, показывая, что у старухи уже появились в уголках рта белесые нити слюны. На этот раз это была толстая нить с небольшими вкраплениями пены, но самым отвратительным было то, что прежде чем она сама оборвалась, старуха подняла с учительского стола стакан воды и, сделав глоток, проглотила свою мерзость вместе с водой. Меня чуть не стошнило на затылок сидящего впереди меня ученика. Но в этот момент открылась дверь и в класс вошли две учительницы из трех, которые будут работать в нашем классе. Обе были мне хорошо знакомы, их звали Отилия и Офелия, они были похожи на египетские мумии, с которых сняли пелена, и обрядили в клоунские одежды. Куэто заулыбалась и поцеловала своих коллег. Затем попросила похлопать учительницам в честь отмечаемого ими в этом году сорокалетнего юбилея работы в школе. На самом деле директриса сказала: в честь «Рубиновой свадьбы» со школой номер 10 имени Доктора Рикардо Гутиерреса. Мы все захлопали и повскакали с мест с нарочито громкими воплями радости, в то время, как взволнованные старухи приветственно махали нам руками.
Я старался представить, сколько лет могло пройти со свадьбы, чтобы отмечать ее рубиновый юбилей, когда в классе открылась дверь. Вошла очень молодая женщина, такой красоты, что в классе внезапно установилась тишина. Я не мог поверить тому, что видели мои глаза. Тот час я начал молиться, взывая к Богу, чтобы она оказалась нашей третьей учительницей. Однако пока я обращался к Всевышнему, почувствовал, как в моей промежности вдруг стало тесно, и подумал, что лучше прекратить молиться, чтобы этот факт не расценили наверху, как оскорбление.
Принцесса направилась прямо к трем старым перечницам и поцеловала каждую, а Куэто взяла ее за плечо и повернула лицом к нам.
— Это сеньорита Флоренция — объявила она, — ваша новая учительница родного языка.
Затянувшаяся речь сеньориты Куэто, а затем презентация новых учителей задержали нас в школе сверх всякой меры, и когда, наконец, нас отпустили, никого из детей во дворе уже не было. Рата завел разговор о прелестях учительницы родного языка и сказал, что от них у него возникает лишь одно желание – пойти и ублажить себя. На что я сказал ему, дрочить каждую минуту это уже болезнь, и сеньорита Флоренция не показалась мне такой уж красивой.
— Но разве, ты не видел, какие у неё сиськи, — ответил мне Рата.
По дороге домой я понял, что думаю, о сеньорите Флоренции не потому, чтобы подготовить себя к надвигавшемуся сеансу мастурбации, а потому что вспомнил, как во время урока, когда нас знакомили с новыми учителями, я почувствовал к ней неизвестное мне до сих пор чувство.
Дойдя до дома, я попрощался с Ратой. Открыл дверь в коридор и сразу почувствовал доносившийся из кухни тети Лауры запах жаренных отбивных котлет. Пройдя дальше, зашел на нашу половину. Сразу появилось обычное ощущение, что ты попал в колодец. Думаю, такое чувство посещало любого, кто входил в наш дом. И все из-за того, что солнечный свет не доходил до нашей половины. Мама всегда жаловалась, что нам досталась тяжелая участь и добавляла одну и ту же фразу: «жить в задней части дома». Не знаю, но когда человек заходит сюда с улицы, особенно если день солнечный, то должен сделать над собой больше усилие, чтобы его настроение не омрачилось.
Как только вошел в свою комнату, снял с себя школьный халат. Чуть приоткрыл дверь в комнату к маме и украдкой посмотрел в щель. Ночник был включен, а она едва освещенная его тусклым светом, сидела на кровати. Хотел уже неслышно закрыть дверь, когда заметил, что она смотрит на меня. Я поднял руку для приветствия, а мама сделала мне знаки, чтобы я вошел. Медленно подошел к ней и поцеловал ее. На лице еще темнел синяк, а над бровью висела марлевая повязка. Я спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, хотя было видно, что тетя Лаура позаботилась обо всем. Она показала жестом, что все в порядке и указала рукой сесть рядом. Я подумал, она слишком устала, чтобы желать поговорить. Мама долго поглаживала меня по голове и, когда я начал было уже беспокоиться, вошла тетя Лаура.
— Пришел доктор — сказала она негромко.
Открылась дверь и вошел мужчина, показавшийся мне слишком молодым, чтобы быть врачом. За ним вошел дядя Альфредо.
— Габриэль, иди кушать — сказал он мне, — твой папа и брат уже за столом.
Еще в коридоре услышал голос Алехандро, что-то говорившего отцу. Вошел в столовую и поздоровался с ними. Папа ел глядя в свою тарелку, а Алехандро, не снял свой школьный халат голубого цвета, видимо из тщеславия, чтобы показать мне, что он ученик средней школы. И вдобавок, изобразил такую мину умудренного опытом и знаниями человека, что у меня так и зачесались руки, чтобы убрать это выражение с его лица. Я сел за стол.
− Значить будешь делать молоток? — спросил папа брата тяжелым и вялым голосом, как будто говорил из последних сил.
— Да — ответил Алехандро, — это очень простая вещь.
С нетерпением жду, когда отец спросит и меня о первом учебном дне. Папа почти никогда ни о чем не спрашивал, мама говорила, это потому что свои переживания он выражал по-другому. Так как Алехандро рассказывал об уроке в мастерской, я приготовился рассказать о своем уроке в школе. Последовавшая тишина начала меня расстраивать, и я решил напомнить о себе:
— Мы будем читать книгу на английском языке — произнес я, глядя с вызовом в сторону брата.
— Ух, как хорошо — пробормотал папа, не отрывая взгляда от своей тарелки. Я подождал, может он спросит меня о чем-нибудь, однако он даже не взглянул на меня. Подождал еще немного, ровно столько, сколько мог выдержать, пока молчание не стало для меня невыносимым, и продолжил:
— У нас в этом году будет три учительницы. А той, которая будет учить нас  испанскому языку и литературе двадцать пять лет — выпалил я, — и на лице брата снова появилась надменная улыбка превосходства ученика средней школы над мелюзгой из началки.
Мы продолжили обед, но уже молча. Как будто в доме не было проблем требующих обсуждения, а то, что мама находилась сейчас в своей комнате, и болела непонятно чем, и что до сего дня никто не назвал эту болезнь, все это было как бы вполне нормально. Мне хотелось разговаривать,  о чем-нибудь спрашивать, но никто ничего не говорил. Я заметил, что папа пытается не обращать внимания, на шушуканье, доносящееся из ее комнаты. В столовую вошла бабушка с Хулией на руках. Едва Хулия увидела нас, как заулыбалась, и попросила бабушку опустить ее на пол. Неуверенными шашками, спотыкаясь, сестренка подошла к стулу, где сидел я; постояла немного и, набравшись сил, пошла к брату. Алехандро поднял и посадил её на стол.
— Габриель — произнесла малышка, и так четко и ясно, что я был поражен. В столовой стало тихо, и Хулия засмеялась.
— Алехандро — произнес мой брат и театральным жестом руки указал на свою грудь.
— Габриэль — настойчиво повторила Хулия и показала на меня своей соской.
Я не мог поверить, что вот так внезапно Хулия будет способна произнести мое имя. На столе стояла рамка с фотографиями, я подвинул ее поближе к малышке и стал указывать пальцем на человека, а затем произносить его имя. Хулия пыталась повторить, и иногда ей удавалось довольно четко произнести имя. Однако если оно было длинное, как в случае с Алехандро, то могла произнести лишь последнюю часть имени. Но самым забавным было, когда мы раз за разом просили ее повторить имя бабушки, которую звали Конча. Это повторялось до тех пор, пока папа не понял причину нашего веселья  и ни вышел из себя,  тогда мы заменили имя на – Консепсьон, оно было не таким веселым, и Хулия не могла его произнести.
— В моей родной Италии, именем Конча называют именитых людей — сказала бабушка.
— Bela Concha  — произнесла Хулия и мы с братом разразились хохотом.
Когда мы покончили с отбивными котлетами, Алехандро приказал мне постоять на стреме в нашу комнату и последить за маминой дверью, сам же налил два стакана красного вина и разбавил его минералкой. Выпил один стакан и сменил меня, чтобы я выпил свой. Я медленно выпил красное вино с минералкой и почувствовал себя очень довольным, однако вместе с тем почувствовал в желудке пустоту. Но так как на кухне больше не было котлет, то я сделал в булке разрез, пропитал растительным маслом, насыпал сахар и съел с таким аппетитом, как если бы умирал с голода. Алехандро все это время нетерпеливо ждал и наконец, не вытерпев спросил меня об учительнице родного языка. Я сделал многозначительное лицо, и четко объяснил ему, что она самая прекрасная девушка в мире.
Дядя Альфредо и доктор вышли из комнаты мамы. Дядя был серьезным и попросил, если нам надо выполнить домашнее задание или есть какие-либо другие дела, то делать это в другом месте. Доктор сел, пришла тетя Лаура, поставила чайник на огонь и три чашки с пакетиками чая в каждой на стол.       
— Хорошо — сказал Алехандро, — я пойду в мастерскую, посмотрю, может нужно в чем-то помочь.
Дядя Альфредо попросил меня пойти с ним, и заодно покормить рыбок.
— Я всегда кормлю их рано утром — ответил я.
Тетя Лаура сказала, чтобы я все равно вышел, потому что им надо поговорить с врачом с глазу на глаз.
С большой неохотой я двинулся вслед за братом. Давила злость, что мне не позволяют узнать, что происходит с мамой. Вошел в мастерскую, поздоровался с Коко и спросил его о папе. Он ответил, что папа вышел поговорить по телефону насчет заключения сделки.
Коко, по словам папы, был отличный намотчик катушек зажигания, но в бизнесе ничего не понимал. Поэтому, когда катушек для работы было много, он никогда и ни о чем не переживал. Но если работы становилось меньше или вообще не было, то с лица его не сходило выражение сильного расстройства и даже голы, забиваемые его любимой командой «Ривер», не помогали вернуть на его лицо обычную улыбку. Я спросил, не хочет ли он, чтобы я приготовил ему ма́те, он согласился, и было видно, что остался доволен моим предложением.
Наполнил чайник водой, поставил на электрическую плитку. Приготовил все, что нужно для ма́те на верстаке, где мы хранили счета и квитанции и устроил для рыбок в аквариуме небольшой дождик из корма. Папа пришел, когда я готовился заварить уже третью кружку ма́те. Залил  траву ма́те в кружке горячей водой и подал папе, он выпил чай одним залпом.
Прошло четыре месяца, а дела продолжали ухудшаться. Ходили слухи, что доллар может подняться до небес, и хотя я не понимал о чем идет разговор, слышал, как папа говорил, что если он поднимется хотя бы еще немного, то нам будет конец.
В доме говорили, что мама практически уже поправилась. Мне она не казалась здоровой, хотя начала вставать, чтобы присмотреть за Хулией, а иногда даже накрывала нам еду на стол. Та, очень худая фигура с бледным лицом, что ходила по дому, не были похожи на маму.
Седьмой класс наводил ту же скуку, как и любой другой, исключение составляли вторник и четверг, в эти дни у нас были уроки испанского языка, которые вела сеньорита Флоренция. Казалось, что уроки с ней были короче, чем другие так быстро они заканчивались, и почти всегда проходили интересно и содержательно. Мы закончили читать «Остров сокровищ», а так как приближался праздник «9 июля», следовательно, и зимние каникулы то, по ее словам, на 7 «А» классе лежит обязанность поставить театральную постановку. Весь класс буквально сходил с ума. Один лишь Рата был спокоен, потому что его никогда ничто не интересовало. Для пьесы одному из нас придется написать с помощью учительницы сценарий на основе романа Стивенсона «Остров сокровищ». А еще в спектакле примет участие друг детства сеньориты Флоренции, который, как она сказала, стал выдающимся артистом. Я воображал себе, что писать сценарий отберут меня и тогда я смогу познакомиться с домой сеньориты Флоренции и прикоснутся к ее частной жизни. Эти мысли посещали меня несмотря даже на то, что я не был лучшим учеником в классе и был не из тех, кто вызывает наибольший интерес молодой учительницы.
В один из этих дней, в конце последнего урока за мной прислали из канцелярии. Был урок обществознания, и сеньора Отилия попросила меня собрать свои принадлежности и пойти к директору, она хотела со мной поговорить. Я подумал, что-то случилось дома, и расстроился, хотя и пытался скрыть это. Взяв свои вещи, вышел в коридор и направился в сторону дирекции. Шел медленно, желания идти, вообще не было. Смотрел на стены, окрашенные в два оттенка серого цвета, серебристые радиаторы отопления, белые и фиолетовые лампы дневного освещения, свисающие с потолка. Это был мой последний учебный год, и впервые меня посетила мысль, что в стенах этого здания было нечто такое, чего будет мне недоставать, и о чем я всегда буду тосковать.
В канцелярии, меня ждал сюрприз: рядом с сеньоритой Куэто сидел Фернандо. Я остановился, не входя, у остекленной двери, а они не обратили на меня внимания. Не видел его с тех пор, как он два или три раза заходил к нам домой, справится о здоровье мамы. Он перестал к нам заходить, и я посчитал, что к этому имеет отношение бабушка. Вначале я думал, что ее беспокоила ориентация Фернандо, однако вскоре понял, что настоящая причина крылась в том, что Фернандо прекрасно знал, что произошло с мамой, а бабушку беспокоило, как бы кто из посторонних не докопался в чем настоящая суть дела.
Послышался знакомый голос и тотчас из учительской расположенной рядом с кабинетом директора вышла сеньорита Флоренция. Она несла поднос с тремя белыми чашками. Я подумал, что если теперь, кому-то взбредет в голову пописать в чашку, он будет иметь дело со мной.
— Габриэль! – вскрикнула она, едва увидев меня, словно это переполнило её радостью.
Фернандо встал со стула, а директриса сказала мне, что я тоже могу пройти в её кабинет. К счастью я резко остановился, чтобы первой вошла сеньорита Флоренция.
— Настоящий джентльмен — сказал она, и запах ее духов, смешавшийся с ароматом кофе, пронзил мне душу.
Я поздоровался с Фернандо и подчинился сеньорите Куэто, которая за одну секунду успела три раза попросить меня сесть. У меня было такое испуганное лицо, что директриса поспешила успокоить меня.
— Все нормально, ничего не случилось, мой дорогой — сказала она мне.
Сделала глоток из чашки и понеслась. Начала свою речь с того, что дети (указала на Фернандо и сеньориту Флоренцию) готовят пьесу, которую будем представлять мы: «её любимые ученики 7 «А» класса». Это будет пьеса о пиратах и искателях сокровища, с оригинальной музыкой «Фернандито», он в прошлом ученик 7 «А» класса нашей школы, а сегодня его музыка победно шествует по Европе. И другая бывшая ученица, «Флоренсита», которая сегодня наполняет нас гордостью, обучая учеников в стенах, которые помнят её маленькой ученицей первого класса, и видели, как она росла.
— Думать о том, как годы идут и идут, а человек продолжает и продолжает свое священное служение в этом храме, называемом: Начальное Школьное Образование.
Затем она стала говорить о беззаветной преданности, которую требует священное служение и еще что-то многое чего я не понял. Остановившись, она кашлянула, чихнула, несколько раз хохотнула и заулыбалась с глазами полными слез, оттого что ей «доставляет удовольствие» видеть сеньориту Флоренцию и Фернандо: «двоих чудесных детишек».
— Простите, что называю вас – «дети», но для меня вы навсегда остались детьми…
Сеньорита Куэто говорила с головокружительной скоростью, и никто не мог оспорить сказанное ею: для неё даже Тутанхамон должен был быть ребенком. Ни Фернандо, ни сеньорита Флоренция не могли вставить даже слова, так как речь директрисы неслась и неслась как сверхзвуковая карусель. Через некоторое время как обычно в уголках ее губ стала формировать белесая нить застывшей слюны, которая начала тихо скользить с краев к середине губ, чтобы задержаться там немного и начать движение в обратную сторону. Директриса воодушевленная встречей с бывшими учениками на этот раз вырабатывала слюны больше, чем улитка слизи летним вечером и мое настроение стало снова портиться. От безысходности я попытался думать о чем-либо другом. Посмотрел на сеньориту Флоренцию: она пила кофе маленькими глоточками, а ее губы, изящные и красные прикасались к краешку чашки, так как будто нежно целовали её и я подумал, что сейчас умру на глазах у всех.
— … ну что ж — произнесла, наконец, сеньорита Куэто, — я оставляю вас, работайте спокойно.

Наступила тишина, которую нарушил Фернандо.

— Габриэль, ты в порядке — спросил он меня.
— Мне нужно в туалет — ответил я, покраснев.
Мне позволили пойти в туалет, что находился в административной части школы. Вошел и, скажу без преувеличения, открыв ширинку, мне казалось, что засунул руку в паровой котел, который вот-вот взорвется. Я едва успел вытащить хозяйство, как котел все-таки взорвался, освободив меня от напряжения. Такого не случалось со мной даже в лучшие времена моей любви к Андреа К. на постере в мастерской. Помыл руки и вышел уже вполне пришедшим в себя. Ла Куэто ушла, и я хотел, чтобы мне объяснили, зачем собственно я был вызван.
— Мы хотим, чтобы ты помог нам поставить спектакль — сказала сеньорита Флоренция; — Фернандо тебя очень ценит, и я думаю, для этого случая как раз подходят твоё качество мечтателя.
— Послушай, Габриэль — сказал Фернандо, — мы как соседи, можем работать у меня дома, у нас есть неделя, чтобы написать сценарий и музыку.
Такое суждение о себе могло привести в восторг любого человека — то есть, хочу сказать: любой на моем месте пришел бы в восторг от него — но не я, мне наоборот, стало не по себе. Мне было стыдно, что я был «мечтатель»; это же всегда говорила мне Ла Куэто, но теперь это слово употребила сеньорита Флоренция, думаю в том же значении, и мне показалось, что она не способна видеть меня глубже моего внешнего вида. Я подумал, какой бы особенной она не выглядела сейчас, со временем эта особенность превратится в фикцию.
— Я не мечтатель — возразил я.
— Послушай, Габриэль — ответила мне сеньорита Флоренция, — быть мечтателем в некоторых делах отчасти просто необходимо.
— «Отчасти необходим»? Но  я таким не являюсь — сказал я.
— Я думала, мы сможем стать друзьями — с ноткой горечи ответила она и встала несколько раздраженная.
Боже мой, лучше бы она этого не сказала. Это же несусветная ложь: разве может взрослый человек и в правду стать другом мальчика. Не знаю, как у других, но для меня это был кошмар. Я создавал образ человека, который день ото дня  лелеял и питал, отчего он занимал в моем сознании все больше и больше места, а затем в один прекрасный день этот человек произносит два-три слова и все летит к чертям. Почему они позвали именно меня? Ведь я не был лучшим учеником в классе, и сеньорита Флоренция едва ли замечала меня на уроках, зато всегда общалась с Марией Кампари и братьями Алонсо. Эти братья-близнецы были настолько умны, что и представить себе невозможно. Я догадывался, что все это было неестественно, разыгрывалась какая-то комедия, но мне было непонятно, почему меня выбрали на главную роль.
— Это была моя идея, Габриэль – словно догадавшись, о чем я думаю, сказал Фернандо, — я разговаривал с твоей тетей Лаурой, и она сказала мне, что ты плохо выглядишь, и тебе не мешало бы, встряхнутся.
В этот момент я захотел, чтобы земля разверзлась под моими ногами и поглотила меня навсегда. Опять мне стало стыдно. А вместе с тем пришла мысль, что искренность Фернандо была намного лучше, чем лицемерие сеньориты Флоренции. Фернандо сказал мне, что если хочу, могу идти домой, меня ни к чему не принуждают. Тогда я поднялся и, не попрощавшись,  вышел из кабинета директора. Еще не дойдя до выхода, я сильно пожалел, что вел себя как последний дурак. В какой-то момент возникла мысль вернуться и попросить прощение, но я знал, что просить прощение это глупость, которая никогда в реальности не меняет положение вещей. Вышел из школы, чувствуя себя очень скверно. Я ненавидел себя. Представил, что я один из братьев Алонсо: что у меня есть родители, такие же, как у него, его ангельская внешность, его ум и брат-близнец, который будет подменять меня в нужный момент.
Пройдя два квартала, я почувствовал, что на улице холодно и вспомнил, что забыл свою куртку в канцелярии. Лучше мерзнуть, чем снова встретиться лицом к лицу с сеньоритой Флоренцией. Я подумал, каким бы обширным не был мир, в конечном итоге он оказывался местом, где было неуютно жить. Засунул руки в карманы школьного халата и продолжил свой путь. С проезжающего мимо автобуса мне посигналили, это был сеньор Белграно отец Марисы, он знаком показал мне сесть в машину и когда я собрался уже перейти дорогу, услышал голос Фернандо. Я повернулся назад и увидел его. Он шел быстрым шагом. В руке нес мою куртку. Подойдя ко мне, он предложил пообедать вместе в доме его матери и я согласился.

  — Это не мой дом, а моей матери — пояснил он мне, когда мы вошли. Фернандо вернулся из Европы через год после смерти Доньи Лулу и с тех пор не тронул ни одну вещь в доме. Он устроился в гараже, там у него были пианино, а также картины, книги, одежда и керогаз, на котором он готовил еду. Единственное, что он использовал в доме, была ванная комната.
— Ты может, подумаешь, что я не в своем уме — сказал он мне, но меня раздражало, когда люди говорили мне то, о чем я сам думал, поэтому не ответил на его вопрос. Фернандо посмотрел на меня с выражением лица, в котором сочетались мудрость и терпимость и продолжил: — Если ты будешь воспринимать все так серьёзно, то однажды останешься один. Ты понимаешь, что я имею в виду?
У меня не было желания говорить. Я уже сожалел, что согласился на приглашение, меня терзал, сильный голоден, но еды нигде не было видно.
— Думаю, понимаю — ответил я.
— Ты особо не переживай, если тебе не понравилась идея участвовать в спектакле, но осуждать Флоренцию тоже не надо, она всего лишь хотела помочь тебе.
— Мне не нужна ваша помощь — ответил я.
— Прости, хотел сказать, не нужно помогать мне — поспешил добавить я, поняв, что опять переборщил.
Я снова почувствовал себя скверно. Фернандо как всегда проявлял ко мне большое уважение, а я никак не мог выйти из роли дерзкого нахала. От мысли, что я знал, кем он был и, тем не менее, влез к нему в гараж, мне становилось не по себе. Внезапно, он понял, что у него совсем нет еды. Извинился, за то, что отвлекся, достал несколько галет и поставил воду для ма́те. Мне показалось очень забавным, что он пригласил меня поесть, не имея еды; возможно, поэтому через некоторое время я расслабился и повеселел. Мы попили ма́те, поели галеты и я заговорил, сначала застенчиво, а затем затараторил вызывающе и смело. Фернандо слушал меня не как человек слушающий глупости тринадцатилетнего мальчика, а как друг. Мы говорили о маме, о пацанах, о банде взрослых парней и о том, что он верил, когда люди перестанут придавать сексу такое большое значение, мир станет намного лучше. Настроение мое поднялось, я чувствовал себя спокойно и уверенно, потому что делился своими мыслями с человеком, который в свою очередь делился своими со мной; так как это мы делаем среди своих друзей-ровесников. Но если с ребятами мы обменивались мыслями постоянно, то с взрослым человеком я делился своими соображениями второй раз в жизни. Первый раз, когда меня слушали также внимательно, как сейчас было, когда мы беседовали с Роландо.
Пора было возвращаться домой, и когда я собрался уходить Фернандо попросил меня подождать минутку, так как у него был для меня подарок. Он удалился в дом и вернулся с книгой.
— Это особенная книга – сказал он мне, — может быть, она будет сопровождать тебя всю жизнь.
Он передал мне книгу. Она была большой и тяжелой, на обложке ничего не было написано. Я боялся, что спросит меня о спектакле, но к счастью он не сделал этого. Попрощался со мной и сказал, что мы повторим такой обед без еды; однако после того раза я его уже не увидел. Во время зимних каникул он продал дом своей матери и уехал, больше о нем я никогда и ничего не слышал.

Придя домой, я прямиком направился в свою комнату. Не было ни малейшего желания делать домашние задания. Подумал, что теперь не буду ожидать с нетерпением уроки Родного языка по вторникам и четвергам, и что часы с сеньоритой Флоренцией будут отныне тянуться бесконечно, также как по любым другим предметам. Не зная, чем занять себя открыл подаренную мне книгу; это были рассказы, но не одного автора, а многих. На первой странице каждого рассказа под заголовком и именем автора было пустое место и кто-то, может быть это был Фернандо, нарисовал здесь карандашом рисунок. Я подумал, что от этого книга стала не такой, как любая другая, и что Фернандо сделал мне ценный подарок. Не знаю, могли ли рисунки что-нибудь означать, но одно мне ясно, Фернандо отдал мне книгу, которая принадлежала ему, а это для меня значило многое.
Я читал книгу, когда в дверь постучали. Это был Перча, он пришел сказать мне, что Пацаны проведут в субботу футбольный матч: мы вызвали на соревнование команду из поселка Атрас дель Арко (Позади арки).
— Говори тише, моя мама спит — сказал я ему.
Понизив голос Перча снова повторил свои слова о матче, как будто я был таким кретином и не понял, что он сказал мне раньше.
— Мне по барабану этот матч — ответил я ему.
— Что с тобой, Гавилан – удивился он, — разве не знаешь, что начинаются каникулы?
— Так еще целая неделя до каникул.
— Вот именно поэтому. Ведь в последнюю неделю мы всегда от нечего делать в школе только, и делаем, что чешем яйца, а ты такое говоришь. Пока все будут готовиться к празднику окончания года, нам опять будет нечем заняться.
Он был прав, и я согласился с ним. Попросил его пойти вместе со мной в мастерскую покормить рыбок. Когда мы вошли, то застали здесь далеко не мирную обстановку. Папа ожесточенно спорил с толстым человеком, который был хозяином магазина запчастей компании Quilmes Motor. Толстяк принес с собой четыре корейских статора, чтобы переделать намотку и приспособить их к отечественным бобинам, на что папа сказал ему засунуть их себе в задницу. Толстяк начал распространятся о нехватке работы и о новых временах, но папа чуть ли не силой вывел его на улицу. Затем сел за верстак с документами. У него было очень злое лицо.
Высыпав в аквариум остатки корма, что оставался ещё в баночке и, заметив, что аэратор был отключен, включил его. Коко не было в мастерской. Уже несколько дней я не заходил в мастерскую и то, что обнаружил здесь сейчас, мне совсем не понравилось. Распределительные щиты были демонтированы, провода с них убраны, свернуты в круги и зафиксированы резинками. С полок, что тянулись до потолка, исчезли мотки проволоки, а кладовка с инструментами была почти пустая.
Перча и я, вышли наружу. Еще не отойдя от мастерской, мы увидели ребят стоящих на углу, это были Риндон, Харо, Рата и Карлон. На нашем месте, казалось, все было, как и раньше, но на самом деле это было не так. Армандо заболел и редко когда выходил играть на бандонеоне. С каждым разом ребят из Пацанов приходило на тусовку всё меньше и меньше. У Алехандро каждый день после обеда были занятия в учебных мастерских. А Марисе в ее педагогической школе задавали на дом столько, что она все время сидела, закрывшись дома. Тумбету мы тоже видели редко, и куда он пропадал, по-прежнему оставалось загадкой.
Мы подошли в самый разгар спора о вопросе, который нам предстояло решить в субботу. Главная проблема заключалась в Марисе, которая наотрез отказывалась ловить мяч, ссылаясь на отсутствие свободного времени. Это заявление нашей бессменной вратарки повергло всех в отчаяние.
— А что если Гавилан пойдет и поговорит с ней? — предложил Харо.
— Мы все с ней говорили и она ясно нам дала понять, что игра в мяч её больше не интересует — ответил ему Перча; затем добавил: — Я видел Тумбету, он сказал, что его выгнали из частной школы.
— Это его проблема, мы тут ничем не можем ему помочь — сказал я, — мне надо идти, в субботу сыграем тем составом, что будет, думаю, больше нечего обсуждать.
Никогда не думал, что придет день, когда у меня не будет желания видеться со своими друзьями, но это случилось. Признаюсь, я врал ребятам, что буду играть в субботу. Я чувствовал, что все эти детские забавы уже не по мне, что моя дорога уже сворачивает в другую сторону. На обратном пути я старался представить, чем мог в этот момент заниматься Тумбета и вдруг понял, что за столько лет дружбы с ним, так и остались неизвестными для меня его взгляды на жизнь, убеждения, да и в целом образ мыслей. Когда я видел его в последний раз, мы с обеда до вечера провели в его доме, гоняя по игрушечному автодрому гоночные автомобили. К этой игре он никого не подпускал и приглашал играть только меня, до сих пор не пойму, почему именно я удостоился такой чести. Как всегда он вел странные разговоры. В этот раз он спросил, мастурбировал ли я когда-нибудь, думая о его матери. Я ответил, что нет. Он вышел из комнаты и вернулся с женскими трусиками красного цвета из блестящей и очень тонкой ткани, развернул и показал с обеих сторон. На трусиках была одна дыра спереди и другая сзади. Дыры были не от износа ткани, а сделанные специально. Он спросил меня, знаю ли я, для чего эти дыры сделаны и, не дав мне времени подумать ответил сам:
— Сюда всовывают член.
Когда я пришел домой, мама готовила обед. В столовой тетя Лаура и дядя Альфредо шептались о чем-то сидя друг против друга за столом. Хулия и Даниэла играли внутри домика из парусины, что им недавно купил папа. Мама поздоровалась со мной, по её виду, я понял, что она недавно плакала. Я разозлился. Мне хотелось крикнуть им всем, чтобы они немедленно ушли, оставили меня одного с девочками, что мне осточертело видеть их плачущими и скрытно шушукающимися, но я ничего этого не сказал. Молча поглощал принесенную мамой еду.  Когда покончил с обедом, мама сказала, что дядя Альфредо хочет со мной поговорить. В это время из нашей комнаты вышел Алехандро. Он был все в том же голубом халате ученика средней школы, и я подумал, что он уже никогда его не снимет. По его лицу было видно, что с ним уже говорили и что ничего хорошего ему не сказали. Алехандро ушел, а дядя Альфредо зашел вслед за мной в комнату. Мы сели на кровать и он начал:
— Слушай — сказал он мне, — ты знаешь, как переживает мама; все дело в том, что нам не хватает денег, а мастерская не тот бизнес, который может содержать две семьи.
Разумеется, он имел в виду семью Коко и нашу. В этот момент я понял, в чем было дело: папа согласился на новую работу. Как сказал мне дядя Альфредо, Коко забирает себе станки и инструменты, а грузовичок продадут, чтобы уплатить долг за медь.
— Это принесет в семью спокойствие — сказал он мне, — и сохранит наш дом в целостности, ты понял, Габриэль?
Я ответил, что да, хотя по правде говоря, были некоторые детали не позволяющие сложить пазл целиком. Если мастерская позволяла жить одной семье, то почему не оставить станки и инструменты нам, а Коко дать работу в офисе? Но я промолчал. Я спросил дядю Альфредо, могу ли забрать аквариум себе. Он ответил, что да и если хочу, могу принести его прямо сейчас.
— Вот увидишь, как все хорошо устроится – сказал он и ласково потрепал меня по голове.
В пятницу я завтракал вместе с папой и Алехандро. Мы не говорили ни о мастерской, ни о новой работе папы. После того как мы съели хлеб с маслом брат сказал, что уже опаздывает и встал из-за стола. Папа быстро допил приготовленный ма́те, и спросил, думаю ли я идти в школу. Не было никакого повода для такого вопроса и полагаю, не было причины ответить ему.
— Дядя Альфредо сказал, что я могу забрать аквариум себе — ответил я ему.
— Аквариум, хорошо — сказал папа, думая о чем-то другом и вышел вслед за Алехандро.
Надел школьный халат и заглянул в комнату Хулии. Увидел, что мама стоит рядом с колыбелью и тихо вошел. Запах спящей Хулии, был, наверное, самым чудесным запахом на свете, он осязался по всей комнате.
— Я иду в школу — произнес я негромко.
— Папа очень вас любит, Габриэль, пойми, все это он делает для благополучия семьи – прошептала мама и погладила мне волосы на голове.
Её голос был пронизан печалью. Думаю, она чувствовала себя ответственной за то, что происходило в доме, но я знал, что это было не так или, по крайней мере, мне было все равно, на чьей совести это лежит. Мне очень хотелось высказать ей все это, но не мог; рядом с матерью во мне вновь поднималось чувство обиды на нее. Я все еще не мог забыть ее волосы пропитанные кровью, множество размокших таблеток в раковине. Поцеловав ее, я ушел в свою комнату, надел куртку, шарф, вязаную шлем-шапку цветов местного спортклуба Арсенал. Вышел на улицу, мороз был такой, что я ощутил себя на северном полюсе. Я понял, что не пойду в школу, не было желания находиться рядом с одноклассниками, а ещё больше потому, что мог встретиться с сеньоритой Флоренцией в коридоре или на одной из перемен и мысль что посмотрю ей в глаза, уже заранее наполняла меня стыдом. Подумалось, что уже никогда не вернусь в школу, однако и эта мысль меня не очень тронула.
Дошел до проспекта Митра и перешел на другую сторону. Пошел дальше под виадуком и, дойдя до главной лестницы, поднялся на станцию и пошел теперь уже по платформе в направление к побережью. Невзначай заметил, что все вокруг оставалось таким же, как и в тот наш поход за вином: спортивное поле, заброшенные цеха, ручей, ветер с реки несущий влажный запах береговой топи. В это время поездов не было. В день проходило лишь два поезда. Пройдя ещё немного, я прислонился к бетонной ограде, чтобы солнце мне било прямо в лицо. По одному из электрических кабелей, проложенных по виадуку, вереницей прошли несколько крыс. И хотя крыс я ненавидел, но подумал, что они составляют настоящую семью: они все идут по кабелю с одной целью, которая им всем хорошо известна, потому что никто от них ничего не скрывает. Я поднялся и пошел к будке охранника. Какой-то бомж спал у двери под кучей старого картона, укутанный в одеяло с головой. Толкнул его ногой, бомж передвинулся и я, войдя в будку, влез через люк на крышу и стал смотреть на машины, что проезжали под виадуком по автотрассе в обоих направлениях.
Прошло какое-то время, прежде чем  я заметил Перчу, Рату и Карлона переходящих улицу. Я тотчас понял, что они ищут меня и подумал, будут меня ругать, из-за того, что я не пошел в школу. Они поднялись по лестнице и, зайдя на платформу стали смотреть во все стороны, однако меня не замечали. Я молча подождал несколько секунд, ожидая, что они увидят меня. В конце концов, я не выдержал и крикнул им.
— Спускайся, Гавилан, они убили его — выпалил Перча.
Все трое подошли к сторожке, и я спустился вниз.     
— Тумбету убили — сказал мне Карлон.

Все соседи нашего квартала возбужденные новостью высыпали на улицу. Среди них я заметил папу, Коко, Хуана Мелона и отца Марисы. У дверей дома Тумбеты стояли две патрульные машины, рядом много полицейских, и какие-то странные люди. Приехала  машина скорой помощи, кто-то сказал, что с матерью Тумбеты случился нервный срыв. Никто точно не знал, что случилось, но ходил слух, что в два часа утра ребята, с которыми зависал Тумбета, ограбили в Столице ювелирный магазин, и что наш друг был застрелен, когда налетчики пытались скрыться.
Мне казалось невероятным то, что рассказывали. Подумал, наверное, кто-то спутал одного из грабителей с нашим другом. Я сказал об этом ребятам, но Хара отверг мои сомнения, сказав, что труп Тумбеты уже опознали.
— Не говори так — крикнул ему Карлон, — не говори о Тумбете – труп.
— Через некоторое время подошел Чино и вслед за ним его бабушка, Фонта. Она сказала нам идти к ним домой, что приготовит нам что-нибудь поесть.
Мы поели яичницу с салатом и остались до вечера в доме Фонты, смотрели телевизор. Это может показаться странным, но никто из нас не заговорил о Тумбете. И хотя мы ясно слышали сумятицу, происходившую на улице, за все время мы ни сказали, ни слова. Было около семи вечера, когда за нами пришли. Все в квартале уже знали, что родители Тумбеты намерены провести прощание с ним в поселке Уальд, что находиться в Авельянеде, где они жили до переезда сюда. Там же находилось похоронное бюро, которым владел отец Тумбеты. Мероприятие должно быть непродолжительным, чтобы успеть отвезти его на кладбище, как можно раньше.
Мы с мамой пришли домой, она приготовила мне горячее молоко. Алехандро ушел раньше с Коко и папой. Они пошли узнать, не нужна ли будет их помощь в оформлении похоронных формальностей. Уполномоченный от хустисиалистской партии был другом Коко, и они рассчитывали на его содействие. Мама попросила меня выпить все молоко, так как оно смешано с отваром лечебной травы, которая поможет мне заснуть. Я последовал ее просьбе, затем она проводила меня в комнату, подождала, пока я разденусь, и укрыла меня одеялом. Встала на колени у кровати, отвела волосы со лба и поцеловала меня.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она меня. — Мне не безразлично то, что с вами стряслось, Габриэль.

  Я только что подъехал к Дому погребальных ритуалов. Нерешительно стою напротив дверей ритуального салона, держа велосипед за руль. Здесь масса незнакомых мне людей. У входа установлено много огромных венков, стоят автомобили-катафалки отца Тумбеты. Почему они выбрали такой район как этот, где дома не похожи на наши, где не ходят поезда, и поблизости нет ни одного ручья. Чувствую себя глупо и едва понимаю, что собственно я здесь делаю. Ставлю велосипед у фонарного столба напротив входа и, привязываю его замком. Какая-то женщина, с копной рыжих волос на голове, похожей на немецкую каску времен второй мировой войны, улыбается мне и проводит рукой по моей голове. Должно быть, растрогалась, увидев, как я приехал на велосипеде, чтобы оплакать покойника. Пальцы и ладонь ее руки были липкими, от омерзения я весь сжался. В голову пришла недобрая мысль: если бы умершей была она, пусть бы поминки  проводили по ней, а не по моему другу, и лучше бы её, с такой улыбкой и немецкой каской на голове, навечно поместили в гроб.
У входа читаю надпись: «Карлос Дарио Родригес – первый этаж». На цокольном этаже идут бдения с другим покойником. Так как меня никто не знает, думаю, мне стоит постоять здесь, чтобы дождаться остальных ребят. Тем не менее, решительно вступаю в вестибюль; справа двухстворчатая дверь с венком на каждой створке, а слева лестница. Поднимаюсь по ней. Прохожу мимо незнакомых мне людей стоящих на лестнице. Лестница ведет к Тумбете, а эти люди видимо друзья его отца или матери или старших братьев, которые дети от отца, но не его матери. Думаю о матери Тумбеты, она очень молодая. Поднялся еще на несколько ступеней выше и вот я на лестничной площадке. Надеюсь ребята уже здесь. Хоть бы у кого-нибудь было  вино с побережья, хоть бы со мной был Роландо.
Слышу, плачь женщины. Меня затрясло. Не могу справиться со своей дрожью. Перед глазами встают видения чего-то разлагающегося: бурое мясо в холодильнике, дохлая лошадь, плавающая в ручье. Как призрак возвращается плач, затем снова исчезает. Поднялся на оставшиеся ступени и вступил на первый этаж. Я в холле первого этажа. Откуда то доносятся отдельные слова, шепот: стою и не могу собраться с духом, чтобы пройти дальше. Слышу голос: — Габриэль, дорогой — на этих словах голос обрывается и начинает плакать. Это наша соседка, она берет меня за плечо и ведет в зал, обнимает и плачет. В голове закрутилась мысль: — Почему она так много плачет? Наверное, держит в сердце что-то недоброе и видимо у всех кто много плачут на сердце, какое-то зло. Вижу вокруг людей, сидящих на длинных скамьях, почти все держат в руке сигарету и пьют кофе из бумажных стаканчиков.
Через зал видна другая дверь, ведущая в зал поменьше. Пытаюсь не смотреть в ту сторону. От запахов сигаретного дыма и кофе, смешавшихся с запахом цветов, которые уже были использованы, сохранены и вновь использованы миллион раз, воздух в зале стал настолько душным и тяжелым, что кружилась голова. Я прошел вглубь и сел на одну из скамеек. Мне надо идти туда, где я должен сейчас быть, в малый зал; чем быстрее, тем лучше. Не смотря на это, я остался сидеть на месте еще какое-то время.
Наконец собрался с духом и поднялся. Иду. Не чувствую своих ног, ощущение, что я оставил их в вестибюле; я шар плывущий по ритуальному салону, где прощаются с Тумбетой. Дошел до двери в малый зал и вижу краешек гроба; ту часть, где должно быть находятся ноги моего друга, мертвые ноги моего мертвого друга. Вошел. Его мать наклонилась, почти лежит на его груди; молча плачет. Подняла голову и смотрит на меня. Она прижала платочек ко рту, качает головой сверху вниз, открывает голубые глаза, и я не пойму, то ли она плачет или смеется. Мать Тумбеты красивая женщина; она прекрасна, но выглядит на двести лет старше, чем еще вчера утром. Почему не вижу никого из ребят? Почему не вижу ни папу, ни маму? Почему, если мне так страшно, я продолжаю идти к этой отвратительной старухе, которая приходится матерью моего друга? Моего друга, который уже не будет моим другом. Возможно, он им никогда не был, потому что мы не могли поговорить откровенно, я не мог ему сказать, что считаю, его своим лучшим другом, что я всегда рядом и он не одинок, что не стоило вот так его убивать.
Его мать обняла меня: прижала к своей груди. И все что я ощущал вокруг, вмиг переплелось в один клубок. Запахи ритуального зала, ее запах, отличавшийся от других женщин, тепло ее шеи, ее руки поглаживающие меня по спине. Откуда-то из самого затаенного уголка памяти всплыли красные трусики с двумя дырами и мои слова: «клянусь, я никогда не дрочил думая о твоей матери». Внутри меня стала подниматься волна, и тут меня охватил испуг, что я кончу в объятиях матери своего мертвого друга. Боже, пусть она скорее освободит меня от своих объятий, пусть отпустит меня. Словно услышав мою просьбу, она отпускает меня и уходит, оставив меня одного.
А вот и Тумбета. Первый раз я увидел его с тех пор как вошел в салон. Смотрю на его щёки, руки, перекрещенные на груди, черные волосы на голове, длинные, как у женщин ресницы, рот, словно посиневший от холода. Хочу плакать, но слезы не идут. Сколько времени я должен стоять у гроба? Не желая смотреть и думать о мертвом Тумбете, я думаю, о чем попало, и почему то перед глазами всплыли тараканы и крабы. Боюсь, что на меня смотрят, и догадываются о моих мыслях. Хочу посмотреть вокруг, но не осмеливаюсь даже повернуть голову. Хочу, наконец, уже отойти, но боюсь, подумают, что постоял не столько сколько надо. Хотелось бы поплакать, чтобы это увидели все, кто находятся здесь. Потрогал лоб своего друга, он как деревянный. Пригладил его волосы спереди назад. Какого черта я все это делаю? Я не перестаю дрожать. Холодно. В груди поднимается страх, что прикосновения к нему принесут мне что-нибудь дурное, неприятное; заражусь смертью или чем-нибудь в этом роде. Как я могу думать такие гадости, я просто дерьмо.
— Эй, Гавилан, не трогай его — говорит мне чей-то голос, это Перча, он берет меня за плечо.
— У него нет затылка — говорю я ему, — вместо затылка у него там наложена вата.
— Не прикасайся к нему, Гавилан, не прикасайся — вновь повторил мой друг.

  Возвращаемся с кладбища на велосипедах, едем вереницей. Впереди едет Чино, за ним Мариса. Я не вижу ее лица, но думаю, она плачет. За ней на одном велосипеде едем мы с Алехандро. Я за рулем и работаю педалями, а Алехандро стоит на багажнике и держится за мои плечи. Позади нас едут Риндон, Перча, Харо и Карлон. Мы ехали молча, и лишь звуки от крутящихся педалей и шорох шин по дороге подтверждали, что мы все были там, на кладбище, а теперь возвращаемся на свой угол, что на перекрестке улиц Маган и Ривадавиа.
Оглядываю свой поселок – зимний Виадук. Улицы пустые, а деревья в своем большинстве высокие платаны и корявые мелии или как их еще у нас называют райские деревья, уже потеряли свои листья. И это было хорошо, теперь сквозь них проходили лучи солнца. Солнце, которое в этот раз наполняло меня печалью. Чувствовалось, что и сам поселок был в печали. О подобном я читал в книге подаренной мне Фернандо, и теперь понял, что это было правдой: вещи окружающие нас живут так же, как живем мы, и они способны печалится так же, как печалимся мы.
Доехав до проспекта Белграно, мы свернули налево. Продолжаем продвигаться вереницей, как по веревочке. Подумал о том деле с ювелирным магазином. Затем начал думать о папе: о его клятве тем вечером, когда мама сказала ему, что было бы лучше закрыть мастерскую, и как он потом забыл о своей клятве, о своем твердом слове и согласился на новую работу. А ведь я гордился тем отцом, который считал, что лучше умереть, чем отказаться от мастерской. Потому что смерть не противна жизни, она лишь её завершает, а вот жить как мертвый, это и есть противное жизни.
Когда Чино прощался со мной, он сказал мне: «Чао, Габриэль» и мне приятно было слышать, что он назвал меня по имени. Остальные тоже разъехались по домам, молча и даже не попрощавшись. Вошел в наш дом вслед за Алехандро, ни наши родители, ни дядя с тетей еще не пришли. Мой брат направился в нашу комнату, а я взял ключи, вышел на улицу и пошел в мастерскую. Оставалась еще неделя до того как Коко перевезет сюда всю  свою семью из Берасатеги.  Я не хотел зажигать свет, его было достаточно, чтобы видеть, хотелось запомнить мастерскую такой, в полумраке, с лучами заходящего солнца, которые едва проникают сквозь грязные стекла окна. Осмотрел календари все еще висящие на стенах, рабочие верстаки, печь для плавки баббита, аквариум. Представил, что все рабочие места заняты токарями и намотчиками, людьми, такими как Коко и папа, которые понимали значение катушки зажигания для мотора. Эти люди могли распознать нужную им марку катушки, и для какого автомобиля она предназначена среди наваленных кучей бобин,  которые постороннему показались бы всего лишь старыми железяками. Закрыл на минуту глаза и попытался услышать, как все это гудело и жужжало во время работы. Снова подумал о папе, как он сидит на стуле в каком-то офисе, и не знает, что именно нужно делать.
Остановился у токарного станка и включил его. Отпустил сцепление и шпиндель начал вращаться, медленно ускоряясь, пока звук машины не стал ровным. Я не знал, как работать за токарным станком, и не знал, как повернуть время вспять. Выключил станок и снова оглядываю взглядом мастерскую. У печи разглядел жестянку с застывшими капельками олова. При заливке баббита  проливается небольшая порция расплавленного металла, падая на пол, он разлетается брызгами, которые застывают в виде маленьких шариков. Эти шарики собирают в банку, а затем вновь отправляют на плавку. Набрал горсть оловянных крошек и направился к аквариуму. Рыбки сновали, как ни в чем не бывало, туда и сюда. Снял с аквариума крышку и опустил туда несколько шариков. Одна рыбка, лежавшая на камешках увидев оседающие блестящие крошки, поднялась и стала с жадностью их заглатывать. Тогда я высыпал все, что было в руке: капли серебряного дождя не успевали опускаться на дно, их тут же заглатывали рыбки. Они  так стремительно поглощали свой последний корм, что вода в аквариуме зашлась волнами.
Первой умерла оранжевая рыбка. Затем перестала подавать признаки жизни прозрачная рыбка и в конце все остальные. Они, очень медленно переворачиваясь, поднимались  одна за другой к поверхности, в последний момент с небольшим всплеском из воды показывался раздутый живот, напоминающий миниатюрный  остров. Зачем я это сделал, какова была цель этого действа? Было ли это жестокое убийство ритуальной жертвой в память моего погибшего друга или было нечто другое, этого я ещё не знал. Я наблюдал за всем происходящим, пока изображение перед глазами не стало расплываться, и я понял, что плачу. Я плакал долго, прислонив голову к верстаку с документами; и не сразу, но пришло понимание: что это был финал моего счастливого беззаботного детства. Гибель золотых рыбок означала конец важного периода моей жизни – детства, к нему возврата больше не будет, оно все, умерло, вместе с несчастными рыбками. Сейчас я доживал финал всего того, о чем только что рассказал вам. Я оставался в мастерской до тех пор, пока совсем не стемнело, и мне уже не были видны блестевшие в воде капли олова для рыб.

В Аргентине к Дню святого Валентина относятся неоднозначно, поэтому заменили его на День новобрачных, то есть влюбленных уже оформивших свои отношения браком. Отмечается 20 сентября.

У Габриэля было прозвище Гавилан  (исп. Gavilán – ястреб-перепелятник, сокол, канюк).

Слова из заупокойной молитвы.

Святой Рамон Нонато (San Ramón Nonato). Нонато – Nonato букв. не рожденный. Это реальное историческое лицо Св. Рамон (1204-1240), который был вынут из чрева через кесарево сечение уже после смерти матери, является покровителем рожениц.

Мус (mus) – Популярная в Испании, Франции и Латинской Америке карточная игра.

Или Габриэль ошибся в названии, по правилам называется амаррако – буквально, связка баллов или очков в один узел, или же это местное название термина.

В мусе официально разрешается подавать партнеру знаки, которые закреплены в правилах игры. А слова Габриэля, что «многие игроки придумывают свои знаки» - противоречит правилам.

Ордаго (Órdago – от баскского hor dago «вот оно»), тип ставки, когда ставится на все фишки и сторона, выигравшая ордаго выигрывает всю партию.

Эта комбинация карт в мусе бьет 31.

На самом деле поговорка, как считают исследователи, не имеет никакого отношения к Библии и является лишь переводом латинской поговорки «ex ore parvulorum veritas». Ex ore parvulorum veritas (экс орэ парвулерум вэритас) - из уст младенцев - истина.

«Мертвая принцесса» – взято из заголовка романа «От имени мертвой принцессы» писательницы с турецко-индийскими корнями Кениз Мурад.

Виаду́к — сооружение мостового типа для автомобильного и ж/д транспорта, возводимое на пересечении дороги с другой транспортной артерией или глубоким оврагом, лощиной, горным ущельем.

Авельяне́да (исп. Avellaneda) город в Аргентине, в провинции Буэнос-Айрес. Южный пригород столицы. Здесь и далее имена собственные по правилам не переводятся, а даются в транслитерации.

Хулио Рока (1880-86, 1889-1904) и Бартоломе́ Митра (1862-68) президенты Аргентины.

Лос Пибес мн. от разговорное, ласкательное пибе (исп. pibe):  пацан; мале́ц; мальчо́нка; малы́ш, малы́шка; девчо́нка, девчу́шка. В данном случае – пацан.

Бандонео́н (исп. bandoneón) или аргентинская гармонь с пронзительно-щемящим звучанием.

В футболе принята классификация мячей FIFA по размеру из пяти категорий или номеров. Четвертый номер для детей 8-11 лет, пятый номер от 12 лет и старше (юноши и взрослые).

Прозвище Перча от percha – жердь; Карлон – маленький Карл; Тумбета - могилка от tumba – могила; Чино от chino – китаец.

Рата от rata – крыса.

По существу это залив при впадении в Атлантический океан рек Уругвай, Парана́ и Рио дель Плата. Здесь проходит граница между Уругваем и Аргентиной.

Лолита Торрес сценический псевдоним популярной в Аргентине актрисы кино и певицы Беатрис Мариана Торрес (1930-2002). Родилась в Авельянеде.

Хуан Доминго Перон (исп. Juan Domingo Perón) (1895-1974) - аргентинский военный и государственный деятель. Избирался президентом Аргентины: в 1946, 1951 и 1973 годах. Активно проводил в жизнь программу социальных реформ.

Речь о правящей на то время хустисиалистской партии (исп. Partido Justicialista, PJ) была основана в 1947 году Хуаном и Эвитой Перонами.

В октябре 1936 года, Главное управление школ обязало на церемонии поднятия и спуска государственного флага в начальных школах Аргентины читать названной Гражданской клятвой "Молитва флагу", стихотворение известного политика, историка и писателя Хоакина Виктора Гонсалеса.

Concha – раковина, ракушка. На жаргоне concha в испаноговорящих странах означает женский половой орган. Консепсьон – Concepción: зачатие. В католической церкви официальный термин.

  Bela Concha (итал) – Красивая Конча.