это и автобиографический роман, и увлекательный экскурс в Москву второй половины прошлого столетия, и невероятное сплетение судеб и адресов, знакомых читателям по страницам книг, фильмам, документальным передачам. И также это диалог с литературным героем, образ которого долгое время затмевал личность его прототипа — сына знаменитого писателя Виктора Юзефовича Драгунского

фрагмент:

1. Самое начало. Рождественский бульвар

Мне было лет восемь.
Мы с папой шли по Моховой. Мы вышли из нашего двора на улице Грановского, повернули налево, вышли на улицу Герцена и пошли направо. На другой стороне был Зоологический музей, куда я так любил бегать, смотреть чучела зверей и птиц – кажется, меня туда пускали бесплатно: совсем маленький. Там сильно пахло нафталином, особенно на втором этаже. В самом конце, после всех тигров и обезьян, в дальнем стеклянном шкафу стоял скелет человека. Я его боялся и близко не подходил.
На доме пять по Герцена были ампирные маски львов, похожие на дедушку Васю, маминого папу.
Мы перешли улицу и пошли налево. Справа от нас было пустынное великолепие Манежной площади, завершенное грандиозной приземистой избой Манежа. Желто-белый Арсенал глядел из-за красных стен Кремля, понизу подцвеченных слабой зеленью Александровского сада. Смешные башенки Исторического музея. Серый айсберг гостиницы «Москва».
Мы с папой прошли мимо желтого университета, потом мимо бежевого дома с огромными колоннами. На углу, у дома с большими окнами папа вдруг остановился и помахал кому-то в окне рукой. Сказал: «Зайдем на минутку». Мы свернули за угол, вошли в стеклянные двери, которые нам открыл человек в черном костюме с серебряными полосками, и прошли мимо витрины с пирожными – я на ходу повернул голову и даже успел заметить зелено-розовые корзиночки, бархатистые с тремя точками крема картошки и присыпанные слоистой крошкой наполеоны.
Мы вошли в зал ресторана, и там за столиком у окна сидел человек; он повернулся к нам, страшный старик, с большим, острым, но уплощенным, как бы придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стоял графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом. «Вот, – сказал папа. – Сынище. Зовут Денис».
Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза. Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. Значит, надо на троих. И поэтому чтобы папа распорядился. От старика чем-то сильно пахло, как будто валерьянкой, но не совсем.
Я сказал: «Здрасте». Он улыбнулся своим глубоко вмятым ртом и отпустил меня. Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и бутерброды с колбасой. Старик с папой о чем-то поговорили. Потом папа с ним попрощался, и я тоже. На улице я спросил: «Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?» 
– «Перегаром», – сказал папа. «А это что?» – «Неважно, – сказал папа. – Ты читал «Три толстяка»? Это он написал». – «Нет еще, – сказал я. – У нас есть такая книжка, я видел. Я прочитаю!» – «Да-да, конечно», – сказал папа.

[...]

31. Фантазии

Мне трудно соединить в себе – то есть в своем представлении себя – быт, разум и любовь. Вот есть просто бытовая или, если угодно, социальная жизнь: еда-питье, режим дня, школа-институт. Но вместе с тем я ведь еще был умный мальчик и читал книжки. Не просто читал, но очень много о них думал. Более всего я думал о философии. И не просто думал, а делился своими мыслями с друзьями. Прежде всего с Андреем Яковлевым. У меня было такое странное и, наверное, ужасное свойство: узнав что-то новое, я тут же стремился этим поделиться. Даже не просто поделиться, а обучить тому же. Я помню, как мои друзья и одна хорошая девушка с трудом отбились от моего желания учить их латыни. Это желание возникло у меня буквально после третьего посещения моей учительницы Валентины Николаевны. Получив самые первые, самые элементарные, самые начальные знания, я страстно и неодолимо бросался рассказывать моим друзьям, как ставится латинское ударение, как читаются латинские слова и как склоняются существительные первого склонения, потому что до второго мы еще не дошли. Но слава богу, у моих друзей и подруг хватило сил и такта, чтобы не обидно, но твердо отказаться учить латынь. А вот с философией вышло по-другому.
Но об этом чуточку позже.
Итак, просто жизнь, философия и, наконец, любовь.
Но не просто любовь, а Любовь, то есть вдохновенное желание быть рядом с девочкой, держать ее за руку и шептать ей какие-то слова, плюс секс – короче, все переживания, которые с неизбежностью нахлынули на четырнадцатилетнего подростка, все его (то есть мои) ощущения, мечты, фантазии.
Как это все соединить в одном человеке, я совсем не знаю, не умею, не понимаю.
Смешно же располагать их в какой-то ежедневной временной последовательности. Встал, оделся, позавтракал, пошел в школу, почитал книжки и порешал задачи, потом подержался за руку с девочкой, в которую влюблен, почитал ей стихи, потом порассуждал о философии Платона с Андрюшей Яковлевым, а ночью в кровати низринулся в пропасть подростковой похоти.
Как-то не так все это на самом деле было. Но, с другой стороны, думать, что это все было одновременно, тоже как-то странно. Мозгов и сердца не хватит, чтобы делать зарядку, учить уроки и внеурочную латынь, выстраивать отношения с учителями и друзьями, мечтать о любимой девочке, припоминая при этом учение Платона о припоминании (анамнезис, диалог «Менон»!) и совать левую руку в карман, поправляя там сами понимаете что, – и все в одно время. Тоже какой-то идиотизм получается.
Поэтому пусть эта загадка совмещения аспектов останется для меня загадкой. Если я вдруг что-то про это интересное придумаю, непременно сообщу.
Итак, секс и философия. Странным образом это настало почти одновременно. Секс немножечко раньше. То есть на самом деле гораздо раньше, если считать первые услышанные мною неприличные слова за начало сексуального опыта. Толька Базаров сказал: «*****************!», потом появился «мудак». А с помощью девочки-блондиночки с нашего двора мы навсегда поняли, чем мальчики отличаются от девочек. Потом я с удивлением узнал, что были люди, мои знакомые в том числе, которые до четырнадцати лет этого не знали. Какие-то просто исключительные особенности воспитания! Ни детского сада, ни прогулочной группы, ни пионерского лагеря. Ни плохих мальчиков, ни еще более плохих девочек в окружении. Но факт остается фактом.
Поэтому, конечно, хорошо, что я все это узнал лет примерно в шесть.
Вот тут наступает момент, которого я слегка стыжусь, хотя мою бесстыжесть можно сравнить только с моей же беспардонностью. Впрочем, на самом-то деле стыдиться тут абсолютно нечего, поскольку речь идет всего лишь о слове. Но слово такое дурацкое, что у меня до сих пор начинают гореть уши, когда я его произношу. Как известно, мужской половой орган, ну, и женский тоже, может быть назван любым из кучи неприличных слов, любым словом, обозначающим продолговатый предмет, известным анатомическим термином, а также детскими словами, а именно – пипка, писька или пиписька. Казалось бы, чего проще. Но моя мама почему-то называла этот орган словом «пепочка». Не «пи», а именно «пе». Слово чрезвычайно странное. У Салтыкова-Щедрина где-то написано, что какая-то Марья Иванна называла своего мужа Пепка или Пепон, хотя на самом деле его звали Петя, Петр. Совсем недавно с помощью могучего поисковика «Ruscorpora» я обнаружил загадочную фразу у Макаренко, где мама говорит сыну-лентяю: «А делать кто будет? Пепка?» Что за Пепка? Наверное, Петька. Ну, как Васька, Ванька, Колька, кто за тебя это будет делать. Еще у моей бабушки Ани было такое присловье: «Я мастер Пепка, дело знаю крепко». Может, тоже имелся в виде кто-то вроде Петьки. Типа «я мастер Васька, делаю как в сказке». Но когда бабушка говорила эти слова, адресуя их мне, если я брался помочь ей, – например, вбить какой-нибудь гвоздь на кухне, я вообще любил мастерить, работать руками, – и вот когда бабушка говорила мне про мастера Пепку, у меня краснели уши, потому что я помнил мамино слово – «пепочка».
Мне было лет пять или шесть, у меня, очевидно, что-то случилось, пардон, с пиписькой, поэтому мама говорила: «Встань на табуретку, я тебе промою пепочку марганцовкой. Только ты не смотри». И заставляла меня смотреть в окно, следила за этим. Получается странно: до семи, а может быть, даже до восьми лет я не рассматривал свою пипиську. Вот как раз до того случая, когда Мишка Слоним приложил к ширинке куриное сердечко и сказал, на что это похоже. И вот тут-то я захотел выяснить, похоже или нет, и вообще, что там у меня происходит пониже пупа. Однажды я лежал на кровати и вытащил свою штуку из штанов, стал ее внимательно рассматривать, шевелить и теребить. Не могу сказать, что я испытывал какое-то усладительное чувство. Просто мне было интересно, что там такое (через пару абзацев я расскажу, с чем именно был связан этот интерес). Но тут в комнату вошла мама и сказала: «Что ты делаешь?» Я сразу спрятал пипиську обратно в штаны. «Я все видела! – сказала мама, села рядом со мной на кровать и сказала: – Пепочку трогать нельзя». Я тут же спросил: «А когда писаешь?» – «Когда писаешь, можно, – не смутилась мама. – А вот так трогать, как ты трогаешь, – нельзя». Я пожал плечами, и тогда мама сказала: «За это сажают в тюрьму». «Ни фига себе», – подумал я, но еще не до конца поверил. «Вот Сережку Виноградова, – сказала мама, головою кивая в сторону соседней комнаты, – Сережку Виноградова в тюрьму посадили».
Я знал, что Сережку Виноградова посадили в тюрьму. Но: «Его посадили в тюрьму, потому что он трогал себе пепочку», – сказала мама. И на меня это действительно произвело впечатление. В тюрьму очень не хотелось. Потому что я уже по каким-то рассказам примерно представлял себе, что это такое. Конечно, это были мысли совершенно невинные и детские, но – вообразить себе запертую комнату на десять человек с кроватями в два этажа, а то даже в три, с баландой в железных мисках, и все такое прочее – нет, только не это. Поэтому свою «пепочку», виноват, пипиську, я на некоторое время оставил в покое.
Вот я и думаю: это была настоящая детская травма или как?
А рассматривал я свою пипиську вот почему.
Все слова, которым меня научил нигилист Базаров, были понятны. Мужская пиписька; женская пиписька; самка собаки или просто нехороший человек; плохая тетя; еще был мудак, то есть глупый и нелепый дядя. Оставалось загадочное слово, похожее на «палаццо». Базаров подробно, буквально на пальцах объяснил. Но я совершенно представить себе не мог, как эту мягкую трубочку запихнуть в узкую щелку. И вот поэтому-то я и занялся внимательным рассмотрением этого инструмента, за чем меня и застукала мама. Может быть, я и в самом деле испугался, что меня в тюрьму посадят, – не знаю. Но как-то успокоился.

В таком относительном спокойствии я пребывал, наверное, класса до седьмого. Хотя были и анекдоты, были и песенки, неприличные стишки эротического содержания, были бесконечные анекдоты про гомосексуалов, были, наконец, Мопассан и Боккаччо – но ведь и там сплошные парафразы. Были какие-то кровавые рассказы о том, что какой-то парень себя сильно поранил, потому что девушка украла у подруги брошку и спрятала ее «там», – и прочая сексуально-фобическая дребедень.
Но так, чтобы попросту и в подробностях, – ни-ни. Но наконец наступил момент, когда меня – и узкий круг ребят из класса – просветил мой сосед по парте по имени Женя Макаров. Он был второгодник и поэтому самый сильный и опытный, я сидел с ним за одной партой, так что мы как бы дружили. Именно как бы, мы вне школы не общались. Но в школе сам факт, что я сидел с ним за одной партой, придавал мне некоторый дополнительный вес и избавлял от неуважительных тычков со стороны старшеклассников. Женя сочинял стихи, у него была толстая общая тетрадь, куда он записывал свои сочинения – лирические, эротические, юмористические. Среди юмористических был истинный шедевр: «Басня. Тигрица зайцу сделала минет. Морали нет. И зайца нет».