ПЯТЫЙ КЛАСС. ИЛЬЯ.
Знакомство

После летних каникул, первое сентября в десять лет пахло не как обычно. После всех событий лета судьба решила добить еще и необратимыми потерями — как будто всего что произошло было мало, дабы изменить мою судьбу, вырвав все страницы прошлого и оставив только неровный, рваный край.
Я шёл в пятый класс. Не в четвёртый, как должен был. Пятый. В десять лет.
Реформа проглотила один год моей жизни, просто стёрла его, перевела стрелки вперёд, не спросив, готов ли я. И вот я стою в дверях класса, а внутри и знакомые и чужие лица. 
Где Алешка?  С которым мы до полуночи играли в ножечки в землю, пока не темнело и все не освещалось светом фонарей. Где Сашка с его вкладышами и драгоценной жвачкой «Турбо», которую он доставал из кармана как контрабанду? Где Денис, с которым мы до хрипоты орали «разбойники!» и били камнями последние уцелевшие лампочки в подъезде? Где Ромка, от которого всегда пахло табаком и с которым мы вместе в тайне курили, добывая сигареты у его соседки по коммуналке – мягко сказать женщины легкого поведения, которая открывала нам дверь в розовом халате в цветочек, вечно чеша свое причинное место.
Все они исчезли. Переехали. Растворились в той же волне, что выносила из Центра коммуналки и старые дома. Москва расселяла своё прошлое, а вместе с ним — и моё детство.
Я стоял посреди класса, чувствуя, как внутри медленно проваливается пол. Будто кто-то выдернул все нитки положительных воспоминаний прошлого, за которые я рассчитывал, ухватится в надежде придать себе уверенности, после всего что произошло в конце весны и этим летом. Я хотел вернуть себя прежнего, но жизнь началась с нового, чистого листа. 
Никто не окликнул меня по прозвищу. Никто не толкнул в плечо. Никто улыбался и не веселился. Все было строго и выглажено.
Войдя, в класс я остановил взгляд на одном мальчике, который сидел один за второй партой у окна — прямой, чистый, как будто его утром прогладили вместе с рубашкой. Говорил «здравствуйте» так, будто это не просто слово, а маленький ритуал. Улыбался учителям уголками губ ровно настолько, чтобы это выглядело искренне, но не развязно. 
Его хвалили. 
Открыто. 
При всех. 
Он был отличником. 
В какой-то момент наш новый классный руководитель начала тасовать нас и пересаживать. Я тогда не понимал какой смысл в этом преследовался, зачем? Но сейчас, сейчас спустя годы я понимаю, что это было сделано осознанно — это была манипуляция, с конкретной целью: изменить нас, через построение взаимных новых связей. 

Меня с галерки пересадили к этому мальчику. 
Его звали Ильей. Какое интересно имя, подумал тогда я. 
Илья оказался не просто «новым мальчиком». Он был из другого мира.
Его отец — дипломатический работник в каком-то торговом представительстве. Европа.
Заграница. Это слово тогда звучало как пароль в секретный клуб, куда меня точно не звали. А Илья сидел рядом, чистый, спокойный, и молчал так, будто ему вообще не нужно было ничего доказывать. Первую неделю мы существовали на одной парте как два параллельных мира: он — в своём, я — в своём. Он не смотрел в мою сторону. Я делал вид, что его вообще нет.
А потом я заскучал.
Урок плыл мимо, буквы расплывались. Я достал чистый лист в тетради и начал рисовать. Медленно, почти благоговейно выводил, телевизор, корпус, каждую клавишу своего сокровища — Электроники БК. Той самой, что отец купил год назад и подключил к старому телевизору. Я рисовал её так, будто это был не компьютер, а живое существо, которое я боялся забыть.
Илья вдруг наклонился. Тихо, почти шёпотом:
— Что рисуешь?
Я вздрогнул. Сердце стукнуло раз, потом ещё раз, громче.
— Свой компьютер.
Он помолчал секунду. А потом сказал так просто, будто речь шла о карандаше:
— У меня тоже есть.
Внутри меня всё перевернулось. Не просто удивление — целая маленькая революция. 
На перемене мы уже не молчали.
Он рассказывал про игры, от названий которых у меня кружилась голова: Супер Марио,
Танчики, Батлтодс и Дабл Драгон. Я рассказывал про свои — про «Тетрис», про «Клад», про «Десантника», про то, что умеет моя БКшка. Мы смотрели друг на друга и не понимали: как так? Как можно жить в одном городе, в одной школе и играть в совершенно разные вселенные?
А потом он сказал про видеомагнитофон.
Про то, что дома у него можно смотреть фильмы не по телевизору и не в кинотеатре, а когда захочешь. Рембо. Терминатор. И ещё десятки названий, которые звучали как заклинания.
Я улыбался, кивал, а внутри бушевала буря. Половина меня кричала: «Он врёт. Так не бывает».
Вторая половина шептала: «А вдруг правда?.. А вдруг я сейчас упущу что-то огромное?» Любопытство раздирало меня изнутри, как голодный зверь. Я боялся поверить — и одновременно боялся не поверить. Потому что если это правда… то я, мальчик с ножичками во дворе только что прикоснулся к чему-то запретному и прекрасному.
Илья посмотрел на меня внимательно. И сказал то, от чего у меня внутри всё похолодело и одновременно вспыхнуло:
— Хочешь, поехали ко мне после уроков? Посмотрим. Поиграем.
Я стоял и молчал. В голове крутилось одно: «Я? К нему домой? В тот мир, где есть видеомагнитофон и Рембо?»
Сердце колотилось так, будто хотело выскочить и побежать первым. Страх. Восторг. Стыд за свои старые кроссовки. И дикое, почти болезненное желание — да.
Я кивнул.
И в этот момент понял: моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». До — это двор, коммуналка Ромки, разбитые лампочки. После — это неизвестность. И впервые с начала сентября мне стало не страшно, а… интересно.
Дорога к Илье казалась целым путешествием в другую страну.
Сначала метро — душное, гудящее, привычное. Потом трамвай — трясущийся, с запахом мокрого металла и старой резины. Потом десять минут пешком по району, который уже не был центром, но ещё не был окраиной. Преображенка. Новенькая многоэтажка — светлая, чистая, без облупившейся штукатурки и рисунков в подъездах. Лифт пах свежей краской и чем-то импортным.
На восьмом этаже Илья остановился у двери. Ключи в руке. Помедлил.
— У меня собака.
Слово «собака» прозвучало как предупреждение. За дверью сразу заскулило — радостно, нетерпеливо. Хозяин вернулся.
Он открыл — и мир сузился до одной точки: огромный дог. Ростом со меня. С Ильёй. Чёрнокоричневый, лоснящийся, с глазами размером с кулак. Он рванул вперёд. Я замер. Всё внутри сжалось в тугой комок ужаса. Закрыл глаза. Горячее дыхание ударило в лицо, запах псины и слюны. Мокрый, шершавый язык прошёлся по щеке, как наждачка.
Илья схватил ошейник. Оттащил. Дверь в комнату захлопнулась.
— Не бойся, она не кусается.
Я стоял на пороге, ноги вросли в пол. Сердце колотилось где-то в горле. Илья вернулся, улыбнулся той своей спокойной улыбкой:
— Ну что? Входи.
Я вошёл.
Квартира была… не квартира. Музей. Диван из настоящей кожи — не дермантина, а кожи, мягкой, пахнущей деньгами. Импортная стенка — полированное дерево, стекло, хрусталь, который переливался даже при выключенном свете. Золотые края на вазах. Фигурки. Всё это стояло и молчало, как экспонаты.
А в центре — он. Огромный Sony. Под ним — видеомагнитофон. Рядом странная коробка с проводами, джойстиками. На полке — стопка оранжевых пластиковых коробок. Картриджи.
Илья включил телевизор. Достал приставку — SEGA. Вставил картридж. Щёлк. Игра загрузилась мгновенно. Мгновенно.
Я смотрел и не верил. На моей БК-шке каждая игра — это вечность: гудение магнитофона, визг, паузы, когда кажется, что всё сломалось, и ждёшь, ждёшь, ждёшь… А тут — щёлк, и мир Марио уже бежит по экрану. Цвета. Графика. Скорость. Прыжки. Всё живое, яркое, невозможное.
Он играл уверенно, как будто это было так же естественно, как дышать. Потом протянул джойстик:
— Давай попробуй. Вот вперёд. Это прыжок. Это присесть.
Пальцы дрожали. Я умер раз десять за минуту. Но каждый раз воскресал — и снова прыгал.
Мир вокруг исчез. Были только трубы, грибы, монетки и этот восторг, который распирал грудь.
Илья сходил на кухню. Вернулся с пепси в стеклянной бутылке — настоящей, импортной. Чипсами. Хрустящими, солёными, не теми, что у нас в ларьках. Мы ели, играли, смеялись над моими смертями.
Через три часа — кино. Первая кассета. «Терминатор». Я сидел, затаив дыхание. Арнольд. Взрывы. Будущее. Всё, о чём он рассказывал, — правда. Всё настоящее.
Вечер пришёл незаметно. Пришли родители. Мама — мягкая, улыбчивая. Папа — высокий, в костюме, но без галстука, усталый, но добрый. Пожали руку. Спросили, как дела в школе.
Сказали: «Приходи ещё». Наверное, рады были, что у сына в новой школе появился друг. Настоящий.
В восемь я поехал домой. Илья пошёл выгуливать дога — и заодно проводил меня до трамвая. Объяснил, как до метро. Мы стояли на остановке, и я вдруг понял: я не хочу уходить. Но метро ждало.
В вагоне я сидел, уставившись в тёмное окно, а внутри всё бурлило. Новые цвета. Новые звуки. Новый страх — и новый восторг. Я прикоснулся к чему-то большему, чем мой двор, моя БК, мои старые игры.
Потом я ходил к нему почти каждый день первую неделю. Потом — реже, по выходным. Родители поставили правило: будни — учёба, выходные — свобода. Илья стал моим проводником в мир, где игры загружаются мгновенном, где фильмы можно смотреть когда угодно. Где собаки размером с человека лижут лицо, а не пугают до смерти.
А я стал его щитом.
Когда главный хулиган класса — армянин, у которого была мать-учительница, решил докопаться до Ильи, я не думал ни секунды. Ринулся вперёд. Кулаки, крики, кровь из носа. Меня потом отчитывали, но я не жалел. Ни капли.
Он был из другого мира. Я — из нашего, дворового, жёсткого. Но вместе мы стали чем-то большим, чем просто соседями по парте, мы дополняли друг друга.
Мы стали лучшими друзьями. И, наверное, навсегда в памяти.

 

Новое слово: «Минет»

Доверие между нами росло тихо, почти незаметно, как трава сквозь трещины в асфальте. Мы уже не стеснялись говорить почти обо всём — почти. И однажды, когда его родители ушли куда-то на вечер, Илья сказал спокойно, без всякого подтекста:
— Хочешь посмотреть одну кассету?
Я кивнул. Думал — ещё один боевик. Он вставил кассету. На экране появились японские титры, потом — стена с отверстием. Женщины по одну сторону, мужчины по другую. И началось.
Я понял не сразу. А когда понял — кровь ударила в лицо. Это было порно. Настоящее, взрослое. Женщины угадывали мужей… ртом. Слово «минет» я услышал впервые именно тогда. Кадры были яркими, близкими, безжалостными. Я запаниковал, я отвернулся мгновенно, будто обжёгся. Но в голове уже во всю крутилось то самое лето, только теперь я видел всё со стороны — как будто камера показывала мне самого себя и это вызвало у меня приступ панической атаки. Изображение в глазах скакало то далеко, то близко. Во рту снова возник тот вкус — густой, пряный, чужой. Горло сжалось.
— Выключи, — выдавил я. Голос дрожал. — Я не хочу.
Илья посмотрел на меня с лёгким недоумением. Пожал плечами. Нажал на стоп. Экран погас. Больше мы никогда не смотрели порно вместе. Ни разу не вернулись к этой теме. Как будто ничего и не было.

 

Первый раз. То, что началось давно, завершилось.

Домой я шёл в каком-то тумане. Был вечер. Я лёг в кровать. Лежал и смотрел в потолок. Воспоминания лета смешались с кадрами из кассеты. Всё крутилось, повторялось, не отпускало. Член встал сам собой — резко, как стойкий солдат. Я приспустил трусы и трогал его осторожно, почти испуганно. Я начал дрочить медленно. Но ощущения были… не те. Пустые. Потом вспомнил, что во рту слюна и смочил ей головку. И вот — пришло. То самое первое чувство. Возникло первое узнавание. Было тепло, было ожидание щекотки, но щекотка не приходила, ощущения были совсем другие. Я двигал рукой, приближаясь к краю, потом отодвигаясь, периодически смачивая головку слюной. Я приближался и отступал, останавливался, боясь переступить что-то, что никогда не знал и в то же время, я этого хотел. Когда же я наконец переступил — я кончил, «по сухому», первый раз в жизни. Тело содрогнулось, в голове взорвалось и то самое лето и кассета, и стыд и страх и одновременно возникло странное чувство облегчения, как будто то, что началось летом, вдруг закончилось, так как и должно было закончиться, и не было завершено тогда. Я лежал мокрый, тяжело дышал и впервые понял: теперь это будет со мной всегда.
Дальше — каждый день. Иногда по два, по три раза. Напряжение возникало от любого пустяка: устал после школы, поссорился с кем-то, просто вспомнил что-то. Член вставал предательски быстро. Я уходил в свою комнату, в ванную комнату или в туалет, запирался, делал. И каждый раз становилось легче. Жизнь вдруг приобрела вкус. Я начал её замечать.
С Ильёй всё осталось по-прежнему чистым. Однажды он принёс книгу. Настоящую книгу о половом созревании «Мальчикам подросткам». С картинками, фотографиями, схемами, объяснениями. Родители сами ему купили и дали. Я смотрел на неё и не верил. У нас дома секс был темой, которую просто не существовало. Как будто если не говорить — то и нет ничего. Мы сидели на его кровати, листали. У обоих стояли. Его мама его заходила, приносила сок, а мы не стеснялись этого — просто вместе читали эту книгу, прямо при ней. Я признался, что дрочу, он сказал спокойно: — Все дрочат. Это нормально. Что он тоже дрочит на девочек на видео.
Дальше разговора не пошло. Мы никогда не дрочили вместе. Никогда не показывали друг другу. Я никогда не рассказал ему про то лето. Мы просто были друзьями. Настоящими.
Два года. Дни рождения — мои и его. Походы в цирк, зоопарк. Его родители брали меня с собой везде, как второго сына. Я ел у них за столом, спал иногда у них, когда задерживался допоздна или когда его родители куда-то уезжали. Я чувствовал себя частью их семьи. Как будто мы были братьями.

 

Вот и всё

А потом — всё кончилось. Кончились два года вместе. Отец Ильи получил назначение в
Европу. Постоянно. Они уехали. Все трое. В один день квартира опустела. Я пришёл в школу
— его нет. Приехал к нему домой — а там никого. Телефон молчал. Писем не было. Домашнего интернета еще в России не существовало, чтобы найти человека. Он просто исчез. Был — и нет.
Я ещё долго ходил мимо его дома. Смотрел на окна восьмого этажа. Ждал, что вдруг загорится свет, вдруг откроется дверь, вдруг он выйдет с догом. Но свет не загорался. Дверь не открывалась. 

 

ЛЕТО. ДИМКА
Знакомство

В те же годы. Учебный год пролетел вместе с Ильей и лето навалилось внезапно, душное и тяжёлое, как мокрое одеяло. Мне исполнилось одиннадцать. Цифра не казалась уже важной, просто на один больше. 
В этом году лагерь даже не обсуждался по-настоящему. Я просто сказал: «Не поеду». Сказал холодно, жестко, четко и отчетливо, голос не дрогнул. Каждый раз, когда мама или отец осторожно заводили разговор о путёвке, во рту мгновенно всплывал тот вкус — густой, пряный, чужой до тошноты. Я повторял «Я не поеду», «Я убегу и уйду из дома». И это было правдой, так как я и так много времени проводил вне дома. Родители смотрели на меня с тревогой, переглядывались, потом отводили глаза. В конце концов сдались.
Было решено отправить меня на два месяца лета к бабушке «в деревню». Это было именно то, чего я хотел. Никакого распорядка, никаких подъёмов по горну, никакой дисциплины, никаких заборов и главное никакого шанса встретить снова Его. 
Зелёная электричка громко стучала колёсами и увозила меня всё дальше от дома. А у меня внутри было такое счастье, что даже дышать было трудно. 
Через час мы вывалились на платформу. И сразу в нос мне ударило — свежо, травой, землёй и чем-то невероятно чистым. Я стоял и вдыхал этот запах так глубоко, будто хотел забрать его весь себе.
Мы сошли с платформы и пошли по пыльной дороге. Пять километров. На мне был маленький рюкзачок, который мама собрала мне с вечера, а почти все мои вещи нёс отец. По обе стороны тянулись зелёные поля — огромные, до самого края неба. Мне казалось, что если побежать в сторону, то можно идти вечно и никогда не дойти до конца.
Наконец мы дошли до садового товарищества. Мимо потянулись заборы, дачные домики, яблони, вишни. А потом — наша калитка. Наш участок. Старый деревянный панельный дом.
Бабушка вышла на крыльцо и встретила нас.
Мне отвели мою собственную комнату — маленькую, всего девять квадратов. Кровать с холодными металлическими спинками стояла прямо у окна. Рядом — стул, на стене весел ковер. Больше ничего. И мне это безумно нравилось. Это была моя комната, моя нора.
Вечером отец обнял меня, сказал «не балуйся» и уехал обратно в Москву — ему завтра на работу. Я остался с бабушкой.
Я лёг на кровать, когда уже стемнело. За окном тихо шумели деревья. На небе загорались звезды, такие яркие, которых я никогда не видел в городе. В комнате пахло старым деревом. Я смотрел в окно, на черное небо и улыбался в темноту, размышляя как завтра я пойду на разведку. Так я и уснул.
Меня разбудило солнце — оно нагло залезло прямо в лицо и начало щекотать нос тёплыми лучиками. Я улыбнулся, потянулся, щуря глаза, потом всё-таки встал, быстро натянул футболку и шорты и выбежал на улицу.
На крыльце было холодно. Утренний воздух обнял меня так неожиданно, что кожа сразу покрылась мелкими пупырышками, а зубы начали тихо стучать. Я стоял в тени и ежился. Но стоило сделать шаг на солнце — и тело мгновенно потеплело, будто меня окунули в тёплую ванну. Я зажмурился от удовольствия и потянулся, подставляя лицо и плечи солнцу. Как же было хорошо!
Весь участок утопал в кустах клубники. Бабушка оказывается торговала клубникой на рынке. Из-под зелёных листьев выглядывали ярко-красные ягоды, будто специально меня ждали. Я присел, сорвал одну — сладкая, тёплая от солнца, с чуть заметной кислинкой. Съел. Потом вторую. Третью. Четвёртую… Так и позавтракал, бродя между грядками и чувствуя себя самым счастливым вором на свете.
— Умывайся и иди на кухню завтракать! — вдруг раздался голос бабушки.
Я вздрогнул. Она застукала меня с поличным. Я послушно подошёл к старому металлическому умывальнику, который висел снаружи дома. Сделал вид, что умываюсь: плеснул водой на лицо, размазал её по щекам и быстро вытерся футболкой. На этом гигиена закончилась.
На кухне я залпом выпил чай с печеньем — и был свободен.
Сразу после «завтрака» меня потянуло к калитке, через которую мы вчера пришли. Я вышел, осмотрел небольшой лесок неподалёку, а потом решил исследовать весь наш участок. Пятнадцать соток — целая страна для одного мальчишки!
С противоположной стороны участка была ещё одна калитка. Она вела на узкую внутреннюю дорожку между участками, утопающую в высокой траве. Посередине тянулась утоптанная тропинка — прямая, как стрела, начиналась она от опушки леса, а визуально закачивалась у поворота, где изгибалась прописной маленькой буквой «г» и продолжалась прямой линией вдоль участков далее до горизонта, как мне тогда казалось.
Сначала я дошёл до леса. Постоял у самой кромки, смотрел вглубь тёмных деревьев и… пока не решился туда заходить. Страшно было в незнакомом месте. Потом повернул назад и пошёл в другую сторону — до поворота. По дороге я то и дело заглядывал через заборы: кто там живёт? Какие тайны скрываются за этими досками?
На угловом участке я увидел его — пацана, старше меня года на два. Высокий и худой. Он стоял с лопатой и что-то копал. Мне сразу захотелось подойти поближе, посмотреть, что он делает. Я осторожно приблизился к забору…
И вдруг — страшный, утробный рык, переходящий в яростный лай.
Передо мной выросла немецкая овчарка. Глаза злые, зубы белые, шерсть дыбом.
Я отпрянул. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
Овчарка пролезла под забором и рванула ко мне.
Я никогда в жизни так не бегал и так не орал!
Ноги сами несли меня, я визжал на всю округу. В голове мелькнуло только одно: «Она меня съест!»
Я влетел на свой участок, с размаху захлопнул калитку и смотрел через железные прутья рабицы, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить наружу.
Собака постояла, посмотрела на меня немного, полаяла для порядка, а потом с важным, гордым видом развернулась и пошла обратно — как будто выполнила свою главную миссию в жизни.
Я стоял, всё ещё дрожа, но уже с улыбкой. Страшно было до ужаса… и при этом невероятно круто.
Большую часть времени на даче я был предоставлен самому себе. Бабушка кормила меня завтраком и ужином, а обедать я обычно отказывался — некогда было, да и не хотелось. Настоящая свобода.
В один из вечеров, когда я просто сидел на участке и ковырял палкой в земле, бабушка вдруг сказала:
— Чего ты всё на месте сидишь? Возьми вон удочки и сходи рыбу полови.
У меня внутри сразу что-то ёкнуло. Рыбачить! Самому!
— А куда идти? — спросил я, чувствуя, как сердце уже начинает быстрее стучать.
Бабушка вышла со мной за калитку, мы дошли до края поля, и она показала рукой куда-то вперёд:
— Вон там, через километр, пруд. Там все ловят.
Сказала это — и спокойно развернулась, пошла обратно на участок, оставив меня одного.
Я постоял секунду, взял удочки поудобнее и потопал напрямик через поле. Без дороги, без тропинки — просто прямо по невысокой пшенице и мягкой земле. Вокруг никого. Только ветер шумит в ушах, солнце уже клонится к закату, а впереди, за полем, уже виднелся блеск воды.
В груди было странное, сладкое чувство: смесь неизведанного и дикого восторга. 
Подойдя к пруду, я сразу увидел на противоположном берегу того самого пацана с соседской дачи — высокого, в очках. Подходить и знакомиться было стеснительно, поэтому я просто встал в сторонке, размотал удочку и закинул её подальше, стараясь делать вид, что знаю, что делаю.
Я ловил где-то час. Поплавок спокойно стоял на воде, как приклеенный. Ни одной поклёвки. А у него же рыба клевала одна за другой. Он медленно перемещался вдоль берега и постепенно подходил всё ближе ко мне.
Когда он наконец оказался совсем рядом, я смог рассмотреть его как следует. Высокий, худой, тёмные волосы, большие карие глаза за стёклами очков и пухлые губы, которые растягивались в широкую улыбку до самых ушей.
— Много рыбы поймал? — спросил он весело.
Я честно опустил голову: — Ни одной…
— Наверно, не та глубина, — сказал он спокойно. — А ну дай-ка удочку.
Он достал мою удочку из воды, посмотрел на крючок, потом на меня — и в его глазах появилось такое искреннее удивление, что мне захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, у пруда.
На крючке ничего не было. Пусто. Я весь этот час ловил на голый крючок.
Это была моя первая рыбалка в жизни.
— А где червяк? — спросил он, еле сдерживая улыбку. — Ты чего, никогда не ловил, что ли?
— Нет… — тихо ответил я, краснея до кончиков ушей.
Он полез в карман, достал маленькую коробочку, вытащил жирного дождевого червяка и быстрым, ловким движением нацепил его на мой крючок. Потом закинул удочку за меня и протянул мне удилище.
— Держи.
И почти сразу — раз! — поплавок резко ушёл под воду. Второй раз! Я дёрнул изо всех сил.
Удочка согнулась, но когда я вытащил — крючок был снова пустой.
— Сошла, — спокойно сказал пацан. Потом посмотрел на меня и улыбнулся: — Как тебя зовут?
— Иван, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал посолиднее. Всё-таки он был старше.
— Ваня… Ванёк, значит.
— Ну да. А тебя?
— Дима. А ты с какой дачи?
Я показал рукой через поле, в сторону перелеска: — Вон там, около лесочка.
— А я с угловой, во втором ряду.
— Я тебя видел, — сказал я. — У тебя ещё собака.
— Альма?
— Она за мной бежала…
— Так это ты так орал? — Дима засмеялся.
— Ну да…
— Ну ты даёшь!
Так мы и познакомились. Дима был на два года старше меня - ему было 13.
Рыба у меня совсем не шла, поэтому мы решили ловить лягушек на удочку. Дима показал, как надо: медленно вести крючок перед мордой лягушки, чуть дёргать — и она мгновенно хватает. Потом только вытягивай. Я ловил, а он снимал их с крючка и аккуратно кидал обратно в пруд. Мы хохотали, бегали по берегу, спорили, чья лягушка крупнее. Так развлекались почти целый час, пока небо окончательно не потемнело.
Потом мы вместе пошли к моей даче. У калитки я сказал: — Ну пока, Димка.
Он кивнул, улыбнулся и, вместо того чтобы обходить, спокойно прошёл через наш участок — видимо, решил сократить путь. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в вечерних сумерках.
В груди было тепло и немного странно. У меня появился первый знакомый на даче.

* * *

Утром меня разбудила бабушка. Она заглянула в комнату и тихо сказала:
— К тебе тут пришли.
Я моментально вскочил, сердце радостно стукнуло. Быстро натянул футболку и шорты и выбежал на улицу.
У калитки стоял Димка. Он улыбнулся и просто сказал:
— Привет.
— Привет! — ответил я и тоже широко улыбнулся. Мне было так приятно, что он сам пришёл.
Тут вмешалась бабушка, вытирая руки о фартук:
— Димка, слушай, покажи ему тут всё вокруг, а то я целый день на огороде пропадаю. Сходите на речку, искупайтесь.
Димка почесал затылок:
— На речку далеко, туда только на велосипеде. Мы, наверное, лучше на озеро сходим. Оно ближе. И мы пошли.
Димка сразу стал моим проводником. Он вёл меня по всем местным тропинкам, показывал соседские дачи, какие-то секретные лазы в заборах. Мы зашли в лес, побродили между деревьями, залезли на сосну, послушали птиц, а потом вышли к озеру.
Озеро было лесное, тихое и красивое. У берега — небольшой песчаный пляж, а от него в воду уходил старый деревянный мостик. С него с визгом и криками прыгали мальчишки — и моего возраста, и гораздо старше.
Димка не стал терять ни секунды. Мгновенно скинул одежду, остался в одних трусах. У него было худое, но крепкое и стройное тело. Он снял очки, аккуратно положил их на одежду, разбежался по мостику и красиво, как настоящий пловец, прыгнул в воду.
Я ещё стоял на берегу, немного робея.
— Давай, раздевайся! — крикнул он мне из воды, отфыркиваясь.
Я быстро стянул футболку и шорты и осторожно вошёл в озеро. Вода была прохладной, даже холодноватой, но уже через минуту тело привыкло. Мы плавали, ныряли, брызгались друг в друга, кричали и смеялись так громко, что эхо разносилось по всему лесу.
Мы веселились до тех пор, пока у меня не начали стучать зубы от холода. Тогда мы выбрались на берег, легли на тёплый песок и грелись под солнцем, раскинув руки.
Пока мы лежали, Димка повернулся ко мне и спросил:
— У тебя велик есть?
— В Москве есть, — ответил я, — а тут нету.
— Жалко, — вздохнул он. — А то бы сгоняли на речку. Там гораздо круче.
Так мы и провели весь день — бегали, купались, болтали. Вечером, когда я вернулся домой усталый и счастливый, я сразу подошёл к бабушке и спросил:
— А у нас есть велосипед?
Велосипеда не было.
После ужина мы с бабушкой пошли к КПП дачного кооператива, где стоял старый городской телефон-автомат. Бабушка набрала отца и передала мне трубку.
Отец спросил, как я тут. Я ответил, что всё хорошо, что познакомился с новым другом Димкой и что мне очень-очень нужен мой велосипед. Через два дня отец приехал и привёз мне мой велик.
Как только отец уехал, у калитки появился Димка — уже на велосипеде. Увидев мой велик, он широко улыбнулся:
— Ну что, покатаемся?
И с этого момента всё изменилось.
Появление велосипеда будто распахнуло передо мной целый мир. Теперь наши границы расширились не на километры, а на десятки километров во все стороны. Мы катались везде.
Мы носились через всё садовое товарищество — от края до края, знали каждую тропинку, каждый поворот и каждую дыру в заборах. Ездили в соседнюю деревню, где в маленьком сельском магазине покупали холодную «Буратино» и солёные сухарики. Добирались до платформы, откуда когда-то приехали с отцом, и смотрели, как приходят зелёные электрички. Выезжали на большое шоссе Москва — Клин — Ленинград и, стоя на обочине, провожали глазами огромные грузовики и легковушки, которые мчались куда-то далеко-далеко.
Всё проносилось яркими, быстро сменяющимися картинками: пыльная дорога под колёсами, тёплый ветер в лицо, мелькающие поля, леса, дачные домики, смех Димки впереди. Я запоминал всё это наизусть — каждую яму, каждый поворот, каждый запах.
Мы ездили на рыбалку к пруду и к озеру. Иногда просто катались без цели — просто, потому что могли. Мне было невероятно весело. Я полностью доверял Димке: он знал все дороги, все опасные места, где можно было разогнаться, а где лучше притормозить. Рядом с ним я чувствовал себя смелее и свободнее, чем когда-либо.
Велосипед подарил мне настоящее лето — большое, громкое, ветреное и совершенно счастливое, и главное свободное.

 

Новое слово: «Кайф»

В один из дней я пошёл к Димке на участок. Альма уже совсем ко мне привыкла и даже хвостом виляла, вместо того чтобы рычать. Димка сидел один на лавочке перед старым столом и что-то рисовал. Его дедушка и мама куда-то ушли. Перед ним стоял натюрморт — ваза с цветами и яблоки. Рисовал он так здорово, что я даже остановился.
— Ух ты… как круто, — выдохнул я. — Я так не умею.
— Да это просто, — сказал он, отложил карандаш и посмотрел на меня. — Это задание на лето для школы.
Оказалось, Димка учится в какой-то специальной школе для одаренных, которые хорошо выступают, поют, играют на музыкальных инструментах или рисуют. Ещё он играл в местном ТЮЗе (театре юного зрителя). 
Пока мы болтали о всякой ерунде, мне стало немного скучно. Видно, и ему тоже.
И вдруг Димка сказал:
— Пошли кайф ловить.
Я замер. Кайф? Что за слово такое? Зачем его ловить? Это какое-то насекомое? Жук? Бабочка? Вот такой я был «серый», но спросить и предстать полным дурачком перед старшим Димкой я постеснялся.
— А где его ловить? — спросил я.
— В сарае, — кивнул Димка и показал на маленький деревянный домик с мутными стёклами.
«Наверно, кайф прячется там от солнца», — подумал я и пошёл следом.
Мы зашли в сарай. Димка плотно закрыл за собой дверь. Внутри пахло старым деревом, пылью и немного сеном. Я начал оглядываться по сторонам, ища глазами какое-то странное насекомое.
А Димка спокойно снял штаны и трусы, взял свой член в руку и начал дрочить.
Я стоял с открытым ртом. Это было так неожиданно, что я сначала даже засмеялся — нервно, коротко. То, что он делал, я уже прекрасно знал и сам иногда делал в своей комнате, но всегда считал это чем-то глубоко своим, тайным, почти стыдным. А тут — среди бела дня, в сарае, и так просто, будто ничего особенного.
— Что ты стоишь? «Лови кайф», —сказал Димка, не останавливаясь.
— Не хочу… — тихо ответил я, но продолжал смотреть.
Он кончил. Не очень много, но достаточно, чтобы я всё увидел. Димка выдохнул и снова сказал это слово:
— Кайф…
И только тогда до меня наконец дошло. «Кайф» — это не насекомое. Это тот самый сладкий, тёплый момент блаженства, о котором я уже знал, но никогда не называл его вслух, да и не знал, как он называется.
Я стоял в полумраке сарая, чувствуя, как горят щёки, и не знал — то ли мне стыдно, то ли любопытно, то ли просто странно, что теперь у нас с Димкой появилась ещё одна общая тайна.

 

«Я научился плавать!»

Июльское лето катилось дальше, жаркое и бесконечное. Мы с Димкой продолжали колесить по окрестностям на своих великах, и в один из дней наконец добрались до настоящей речки.
До неё было километров пять. Мы гнали по пыльной дороге через поле, вдоль края леса, мимо чужих садовых товариществ. Ветер свистел в ушах, пыль летела из-под колёс, а сердце стучало от предвкушения. И вот она река. Мне тогда она показалась просто огромной, метров двести шириной, как настоящее море. Перед нами открылся широкий песчаный пляж. На самом деле это было маленькое водохранилище.
В одном месте реку перегораживало бетонное сооружение с двумя большими трубами. С одной стороны вода спокойно втекала, а с другой — падала небольшим водопадом сантиметров в пятьдесят, шумно разбиваясь о камни. Мы переехали через этот перешеек и спустились к удобному месту, где можно было зайти в воду.
Бросили велосипеды в траву и сразу полезли купаться.
Я ещё по-настоящему не умел плавать — только начинал осваивать воду. Нырял, кувыркался под водой, пузыри пускал. А Димка спокойно уплывал на середину реки, туда, куда я пока боялся даже смотреть. Я внимательно наблюдал за ним, повторял движения руками и ногами. Вода ещё плохо меня держала, но я упрямо пытался.
Сначала я отплывал на пять метров от берега, потом на десять. С каждым разом я всё меньше и менье боялся. А потом… я решился.
Я поплыл к середине.
Рука вверх — вниз, другая рука вверх — вниз. Дышу, гребу, плыву. Ни о чём не думаю. Только движение и вода вокруг.
В какой-то момент силы начали уходить. Руки отяжелели, дыхание сбилось. Вода стала попадать в рот. Я остановился, попытался встать — ногами до дна не доставал. Меня начало медленно тянуть вниз. Сердце ухнуло.
Я испугался по-настоящему.
Повернул голову назад — берег, откуда я отплыл, казался страшно далеко. Повернул голову вперёд — противоположный пляж был заметно ближе. И тут внутри меня будто что-то щёлкнуло. Появились новые силы, второе дыхание. Я начал молотить руками изо всех сил, отчаянно работая ногами, плывя к спасительному берегу. Пятьдесят метров… тридцать… двадцать… десять… Берег!
Я вышел на песок, шатаясь, тяжело дыша. Сердце билось как сумасшедшее, а пульсирующие удары эхом отдавались в висках. Ноги дрожали, всё тело ныло и гудело. Я рухнул на горячий песок, лёг на спину и уставился в ясное летнее небо. 
И первая ясная мысль, которая пробилась сквозь шум в голове, была простая и огромная:
«Я научился плавать!».
Дыхание постепенно выровнялось. Сил совсем не осталось. Плыть обратно я уже не рискнул. Просто встал и медленно пошёл вдоль берега к нашим велосипедам, чувствуя, как внутри разливается тихая, тёплая гордость.
Я смог.

 

Театр

Август. Солнце палило в самом зените, воздух был все еще горячим и густым. Мы с Димкой мчались на великах по дороге, огибающей пруд. По обочинам стеной стояла высокая трава, а из неё торчали сухие, колючие шапки чертополоха и репейника, уже тронутые жарой.
Не доезжая до воды, начался густой молодой лесок: берёзки, ивы, осины. Прямо посреди этой зелёной стены Димка резко затормозил. Я остановился следом.
Он небрежно бросил свой велосипед в траву. Я ещё стоял на дороге, держа руль. Вдруг Димка сорвал несколько сухих шариков репейника и с озорной улыбкой запустил в меня.
Один зацепился за футболку, второй — за волосы.
— Война! — заорал я, бросая велик рядом с его.
Мы начали носиться и кидаться колючками, хохоча во всё горло, пока не надоело. Отряхнувшись, Димка кивнул в сторону густой, непролазной чащи.
— Пошли. Кое-что покажу.
И исчез за сплошной стеной листвы, словно его и не было.
Я нырнул следом. Ветви цеплялись за одежду, царапали руки, листья хлестали по лицу. Ещё шаг — и вдруг всё расступилось.
Я вышел на маленькую тайную поляну внутри кустов.
Над головой ветки и густая листва сплелись в живой, дрожащий зелёный свод — настоящий шатёр. Солнечный свет пробивался сквозь листья тысячами золотых монеток, которые тихо дрожали и переливались на земле. Внутри было прохладно, тихо и удивительно спокойно. Ни единого куста посередине — только ровное, мягкое пространство, будто кто-то специально расчистил комнату в самом сердце чащи.
Я стоял, замерев, и не мог отвести глаз. Сердце колотилось от восторга. Это было похоже на волшебный лесной дом, на секретную комнату, спрятанную от всего мира. Будто природа сама построила для нас шатёр — высокий, круглый, с куполом из листьев. Здесь пахло свежей зеленью, тёплой землёй и чем-то таинственным.
Внутри царила особенная тишина. Даже птицы снаружи звучали приглушённо, словно боялись нарушить волшебство.
— Театр, — тихо произнёс Димка, и его голос мягко разнёсся под зелёным куполом.
Я посмотрел вверх. Светлые пятна солнца медленно плыли по листьям, как прожектора. Да, именно театр. Или цирковой шатёр. Тайный, живой, зелёный театр, куда никто, кроме нас двоих, не мог попасть.
В груди разливалось странное, сладкое чувство: смесь удивления, восторга и гордости за то, что мы нашли это место. Будто мы открыли дверь в другой, скрытый мир, который существовал только для нас.
Я стоял посреди этого зелёного шатра и улыбался, не в силах произнести ни слова.

И тут Димка с озорной улыбкой сказал:
— Сейчас будет «представление».
Он нырнул за густую стену листвы, которая действительно напоминала тяжёлую зелёную штору.
Я остался один посреди нашего тайного шатра. Сердце колотилось громко и часто. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не понимал, чего ждать. В груди было одновременно и весело, и немного тревожно. Что он придумал на этот раз?
И вот он вышел.
Из-за зелёной «партеры» появился Димка — совершенно голый. Ни трусов, ничего. Он шёл медленно, плавно покачивая бёдрами, как настоящая модель на подиуме. Руки двигались мягко и красиво, будто он танцевал. Он изображал девочку. Его глаза блестели ярко и дерзко, а на лице играла странная, возбуждённая улыбка.
Он подошёл ближе, почти на три метра, грациозно помахал белой ромашкой, которую где-то сорвал по дороге, потом медленно, очень женственно развернулся и так же красиво скрылся за лиственной шторой. Я стоял как громом поражённый.
Внутри меня всё перевернулось. Сначала хотелось громко рассмеяться — так это было неожиданно и нелепо. Но смех застрял где-то в горле. Вместо этого я почувствовал жар в лице и странное. Мой взгляд сам собой момент представления прилип к его голому загорелому телу: к узким плечам, тонкой почти девичьей талии, длинным ногам и плавным линиям, которые солнце сделало золотистыми. Я никогда раньше не видел Димку вот так, никогда в таком ключе не думал. И это было… красиво. И страшно. И стыдно. И почему-то очень интересно.
Сердце стучало так сильно, что отдавалось в ушах. Я чувствовал себя одновременно ошарашенным, смущённым и заворожённым. Хотелось отвести глаза, направить в землю, но не мог, смотрел на лиственную штору. Хотелось засмеяться над ним, но вместо этого тихо, нервно хихикал сам, не понимая, что со мной происходит.
Через несколько секунд Димка выглянул из-за листьев и спросил с лукавой улыбкой:
— Ну как тебе девочка?
Я не смог ответить. Слова застряли. Во рту пересохло. В голове крутилось только одно: «Что это было? Почему мне так странно?»
И тогда меня вдруг осенило. Чтобы снять этот непонятный напряжённый ком внутри, я решил его передразнить.
— Типа такая девочка? — сказал я утрированным голосом и начал копировать его движения: покачивал бёдрами, плавно водил руками, делал «женственные» шаги, правда все это не умело…
Димка сначала замер, а потом громко заржал, стоя передо мной абсолютно голым. Его смех был заразительным. Я тоже начал угорать — сначала тихо, потом всё громче и громче. Смех помог. Он разрядил ту странную, сладкую тяжесть, которая только что была внутри.
Я быстро стянул с себя футболку, шорты и трусы, бросил их в траву рядом с его одеждой.
И в этот момент что-то внутри меня наконец отпустило.
Начался наш маленький, весёлый, безумный шабаш посреди зелёного шатра. Мы прыгали, кривлялись, изображали «моделей» и «девочек», ловили солнечные блики на своей голой коже и смеялись до слёз. Но внутри меня всё равно оставалось тихое, тёплое удивление: как же странно и хорошо быть здесь, без одежды, без стыда, в этом тайном живом театре, где только мы двое и лето.

Вволю нарезвившись, мы начали бороться. В какой-то момент Димка попытался меня схватить, чтобы начать щекотать, и вдруг я резко осознал: у меня стоит. Твёрдо и заметно.  И у него тоже.
Это понимание ударило меня как горячая волна. Сердце заколотилось часто-часто. Я замер на долю секунды, чувствуя, как лицо заливает жаром. Было одновременно стыдно и… странно приятно. Мы оба были голые, потные от смеха и борьбы, и теперь это уже нельзя было не заметить. Воздух внутри зелёного шатра вдруг стал гуще, тяжелее.
Димка посмотрел вниз, потом на меня и, не моргнув глазом, просто предложил:
— Давай подрочим?
Голос у него был спокойный, будто он предлагал ещё раз кинуться репейником. А у меня внутри всё перевернулось. Часть меня хотела сказать «нет», одеться и сделать вид, что ничего не было, но другая часть — любопытная, возбуждённая и доверяющая— кричала - да. 

В этот раз я не отказался.
Мы стояли друг напротив друга. Между нами было меньше метра. Я смотрел на него, он — на меня. Мы начали дрочить вместе, молча, только слышно было наше тяжёлое дыхание и шелест листьев над головой.
Это было очень странно и очень близко. Я чувствовал себя голым не только снаружи, но и внутри. Стыд перемешивался с острым, сладким удовольствием. Я смотрел, как двигается его рука, как меняется его лицо, и это только усиливало моё собственное возбуждение. Мы кончили почти одновременно — тихо, с короткими выдохами. Сперма Димки брызнула на траву в сторону. Я же кончил как обычно сухо. 
Сразу после этого наступила тишина. Лёгкая, немного неловкая.
Димка быстро вытер руки о траву, и мы натянули на себя одежду — трусы, шорты, футболки. Никто ничего не сказал. Я чувствовал, как горят щёки, но внутри было странное тепло: не только от кайфа, но и от того, что мы сделали это вместе. Тайна стала ещё глубже.
Мы выбрались из зелёного шатра обратно в яркий солнечный свет. Сели на велики и поехали домой. Время уже шло к обеду. Солнце палило, ветер обдувал разгорячённые лица, а в голове у меня крутилось всё произошедшее. Я молчал почти всю дорогу. Димка тоже почти не разговаривал.
Но, между нами, теперь висело что-то новое — сильно запретное и очень наше.
Больше в тот день мы с Димкой не пересекались.
Он, видимо, был чем-то занят на своём участке — то ли помогал деду, то ли просто пропал куда-то. А меня сразу по возвращении перехватила бабушка. Она сунула мне в руки маленькую лопату и тяпку и сказала:
— Хватит уже кататься, иди-ка помоги. Будешь грядки полоть и морковку сажать.
Я не спорил. Молча пошёл за ней на огород. Солнце всё так же палило, земля была тёплой и рыхлой, но я работал почти механически. Руки делали привычное дело — пропалывали сорняки, делали аккуратные бороздки, бросали мелкие семена морковки, — а голова была совсем в другом месте.
Так я и провёл остаток дня: пропалывал, сажал, поливал. В конце концов я переключился и сосредоточился на деле.
Вечером я поужинал, лёг в свою маленькую комнату. Свет уже погас, за окном тихо шумели деревья. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, в окно и не мог уснуть.
В голове снова и снова я принялся прокручивались события сегодняшнего дня.
От этих воспоминаний у меня снова начало вставать. Жарко и настойчиво.
Я тихо стянул трусы, обхватил себя рукой и начал медленно двигать. Глаза были закрыты.
Передо мной снова стоял наш тайный зелёный шатёр, как Димка вышел голый и изображал «девочку», пластику движений, линию тела. Я вспоминал всё до мельчайших деталей: запах травы, солнечные блики на коже, то странное, сладкое чувство близости.
Кончил я быстро и сильно, изогнувшись всем телом.  Я был мокрым от пота и сразу после этого навалилась приятная усталость. Я лежал в темноте, тяжело дыша, в голове не было ни единой мысли, пустота и полет. 
Сегодняшний день был самым странным, самым стыдным… и самым интересным за всё лето.
С этой мыслью я наконец провалился в сон.

 

Вот и кончилось лето

Утром я проснулся от солнечного луча, который снова щекотал нос. Ещё не открыв глаза, я улыбнулся… а потом вдруг всё вспомнил – весь предыдущий день обрушился на меня. Зелёный шатёр. Голый Димка. Смех. Борьба. То, как мы стояли друг напротив друга и дрочили. Всё это вспыхнуло в голове так ярко, будто произошло только что.
И сразу же навалилось чувство стыда — такое сильное, что стало трудно дышать.
«Он же мальчик… Я тоже мальчик. Это неправильно. Так не должно быть. Это плохо.».
Мысли закрутились, как в воронке. Я вспомнил летний лагерь прошлого года. Мне стало страшно. Страшно, что я опять сделал что-то запретное и не правильное. Страшно, что Димка теперь думает обо мне по-другому. Страшно, что если кто-нибудь узнает… Я замкнулся. Какой же я дурак?
С этого утра я начал избегать Димку. Когда он приходил к калитке и звал меня кататься или купаться, но я находил десятки причин, чтобы не идти: «бабушка попросила помочь», «надо полить грядки», «у меня голова болит», «я устал» … Причины звучали всё более нелепо, но я ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда я видел его лицо за забором, внутри поднималась волна стыда.
В конце концов Димка перестал приходить. Он просто исчез из моей жизни так же внезапно, как и появился.
Так прошла целая неделя. А потом приехали родители. Они сказали, что пора собираться — лето заканчивается, нужно готовиться к школе и возвращаться в Москву.
Я молча складывал вещи в рюкзак. Внутри было пусто и грустно.
Так закончилось это лето. Странное лето. Лето, которое подарило мне столько новых ощущений, столько ярких чувств… и столько страхов. Лето, после которого я уже никогда не был прежним мальчишкой.
Я уезжал домой с тяжёлым сердцем, унося в себе тайну, которую не мог никому рассказать.

 

Снова лето. Снова Димка

Через год мне исполнилось двенадцать.
За этот год я сильно изменился. Тело росло быстро и неловко: ноги и руки стали длиннее, голос иногда предательски менялся, а внутри появилось новое, непонятное, но очень сильное желание. Тяга. Во время дрочек с собой я теперь кончал по-настоящему — стрелял как из водяного пистолета, горячо и с таким острым удовольствием, что потом долго лежал, тяжело дыша и глядя в потолок. Я уже не был тем мальчишкой, каким приезжал прошлым летом.
И вот я снова ехал на дачу к бабушке.
С самого первого дня меня тянуло к одному человеку. Я старался не думать об этом слишком часто, но вечером перед сном воспоминания вернулись. Мне очень хотелось снова увидеть Димку.
На следующий день я не выдержал. Взял велосипед, выкатил его за калитку и поехал к его участку.
Подъехав, я увидел его через забор. Димка стоял на участке и копал грядки. Альма сначала рыкнула низко и грозно, но потом, видимо, узнала меня, фыркнула и спокойно легла, только хвост слегка завилял.
Димка поднял голову. Наши взгляды встретились.
На секунду мне стало страшно. Вдруг он вспомнит, как я в конце того лета начал его избегать? Вдруг он обидится и не захочет со мной общаться?
Но я быстро сделал вид, будто ничего не было. Будто прошлого лета с его стыдом, страхом и молчанием просто не существовало. Я широко улыбнулся, помахал рукой и как можно бодрее крикнул:
— Димка! Поехали на речку?!
Он секунду смотрел на меня, потом улыбнулся в ответ — точно так же, как год назад. Без вопросов, без упрёков. Просто схватил свой велосипед, выкатил его за калитку, и мы помчались друг за другом.
Мы гнали по знакомой пыльной дороге на перегонки, точно, как в прошлом году. Ветер бил в лицо, колёса шуршали по земле, а в груди у меня разливалось странное, тёплое чувство. Смесь радости, облегчения и лёгкого волнения.
Димка был всё тот же — высокий, худой, в очках, с той же озорной улыбкой. И я был уже немного другим. Но в этот момент, мчась рядом с ним к реке, мне казалось, что лето снова начинается заново.
И на этот раз я не собирался его портить.
Мы домчались до речки, бросили велосипеды в траву и сразу полезли в воду. Я теперь плавал уверенно, сильно, почти как Димка. Нырял, переплывал на ту сторону, брызгался, смеялся. Потом мы вышли на берег, легли на горячий песок и просто грелись под солнцем. Вода стекала с кожи, солнце приятно припекало спину.
А в голове у меня крутилось только одно.
«Как же всё начать заново? Как вернуть то, что было между нами прошлым летом?»
Я лежал, смотрел в небо и не знал, с чего подступиться. Сердце стучало всё быстрее. Наконец я набрался смелости, повернулся к нему и тихо спросил:
— Димка… а помнишь «театр»?
Он даже не сразу повернул голову. А когда повернул, ответил коротко и сухо:
— Какой театр?
Внутри меня всё оборвалось.
Эти два слова ударили сильнее, чем я ожидал. В голове мгновенно пронеслось: «Он забыл. Он не хочет вспоминать. Ему это больше не интересно. Для него это была просто детская ерунда. А я… я…».
Стыд, разочарование и страх смешались в один тяжёлый ком. Мне вдруг стало холодно, хотя солнце жгло кожу. Я почувствовал себя глупым и маленьким. Всё лето, все тайные мысли, все ночные воспоминания — и вот так просто «какой театр»?
Я промолчал секунд пять, глядя в песок. Горло сжалось.
— Не важно… — выдавил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Но внутри уже было пусто. Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в руки и сделал вид, что просто греюсь на солнце.

 

Подсолнухи

Мы молча ехали обратно на великах. Димка впереди, я плёлся сзади, чуть отстав. Пыльная дорога, справа — тёмный лес, слева — огромное поле высокой кукурузы и подсолнухов, которые уже начали клонить тяжёлые головы к земле.
Я крутил педали почти на автомате, а в голове всё ещё крутились его слова: «Какой театр?». Эта короткая фраза продолжала жечь изнутри. Мне было обидно, стыдно и грустно одновременно.
Вдруг Димка резко затормозил. Я едва успел вывернуть руль, чтобы не врезаться в него.
— Хочешь семечек? — спросил он, не оборачиваясь.
— Можно… — тихо ответил я.
— Оставляй велик, пошли.
Я загнал свой велосипед на метр в заросли кукурузы и подсолнухов, чтобы его не было видно с дороги, и пошёл вслед за Димкой вглубь поля.
Мы отошли метров сто. Вокруг сразу стало тихо — только шелест листьев и далёкое стрекотание кузнечиков. Димка сорвал большой цветок подсолнуха, начал пальцами выковыривать сырые, ещё молочные семечки и есть их. Я сделал то же самое. Семечки были нежные, чуть сладковатые.
Через минуту Димка размахнулся и кинул пустой «блин» подсолнуха в небо, как бумеранг. Тот красиво улетел и исчез в зарослях. Я тоже запустил свой — просто чтобы сделать вид, что мне весело.
А потом мы начали мять растения по кругу. Топтать, пригибать стебли кукурузы и подсолнухи, пока не образовалась небольшая круглая площадка диаметром три-четыре метра. Вокруг нас выросла плотная живая стена из зелени и жёлтых цветов. Получилось что-то вроде тайной комнатки посреди поля.
Димка плюхнулся спиной на примятые листья и стебли. Я упал рядом. Мы лежали и смотрели вверх, где сквозь высокие стебли виднелся кусочек ярко-синего неба.
Несколько минут было тихо.
И вдруг Димка спокойно, почти буднично спросил:
— Ну что… вздрочнём?
Я замер.
Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом резко подскочило к горлу. Только что было тяжело и пусто — и вдруг всё снова вспыхнуло. Стыд, который преследовал меня всю дорогу, смешался с внезапным, жарким возбуждением. Я не ожидал. Совсем не ожидал.
Я лежал неподвижно, глядя в небо, и чувствовал, как горят щёки. В голове пронеслось:  «Он помнит».
Голос у меня слегка дрогнул, когда я наконец ответил:
— …Давай.

Мы не стали полностью раздеваться. Просто приспустили шорты и трусы до колен. Я снял футболу и положил себе под голову. Лежать так среди примятой кукурузы было одновременно неловко и очень возбуждающе.
Димка лёг на спину, посмотрел вверх, в маленький кусочек синего неба между стеблями, и начал медленно дрочить. Его движения были спокойными, почти ленивыми.
А я не мог отвести от него взгляд.
Я смотрел на его лицо, линию тела, на руку, которая двигалась вверх-вниз, и дрочил сам — быстро, жадно, почти жёстко. Мне было стыдно, что я так откровенно пялюсь, но остановиться я не мог. Видеть его рядом, слышать его дыхание, знать, что мы делаем это вместе снова — после целого года молчания и стыда — всё это сводило с ума.
Я кончил первым. Резко, сильно, почти без предупреждения. Струя выстрелила вверх сантиметров на тридцать и упала мне на живот и грудь. Я даже сам удивился такой силе.
Димка повернул голову, увидел это и тихо присвистнул:
— Нифига себе, стрелок…
В его голосе было удивление и что-то похожее на восхищение. От этих слов мне стало ещё жарче. Щёки горели, сердце колотилось.
Он кончил через несколько секунд — тише, практически не стрельнув. Мы оба тяжело дышали, глядя в небо.
Потом, не говоря ни слова, мы сорвали несколько широких листьев кукурузы и начали вытирать сперму с рук, живота и груди. 
Внутри было странное, тёплое облегчение, смешанное с лёгким стыдом. Но стыд уже не душил так сильно, как раньше. Теперь в нём было что-то сладкое.
Мы молча натянули трусы и шорты обратно, отряхнулись и выбрались из нашего тайного круга в поле и поехали по домам.
Мы снова начали кататься вместе, как в прошлом году.
Ходили по лесу, собирали грибы после дождя, ездили на рыбалку. Но теперь не каждый день. Димка часто был занят на своём участке — помогал деду пилить дрова, пропалывать грядки или просто исчезал куда-то по своим делам. У него появились и другие друзья по даче — пацаны постарше и посмелее, были и его возраста. Иногда он гулял с ними. Иногда мы все вместе компанией ходили на речку или в лес за грибами. Я старался держаться спокойно, улыбался, шутил вместе со всеми, но внутри всегда оставалась тихая ревность, когда Димка смеялся с кем-то другим.
А наши тайные встречи продолжались.
Каждый раз, когда мы вдвоём возвращались с речки, всё повторялось. Мы сворачивали с пыльной дороги в поле подсолнухов и кукурузы, уходили метров на сто вглубь, приминали растения и создавали свой маленький зелёный круг. Там мы снова оставались только вдвоём.
Мы почти не разговаривали в эти моменты. Просто приспускали шорты и трусы, ложились рядом на примятые стебли и дрочили — иногда глядя в небо, иногда глядя друг на друга. Я почти всегда смотрел на него. Мне нравилось видеть, как меняется его лицо, как учащается дыхание, как напрягается худое тело. Эти короткие, жаркие минуты в тайном кругу стали для меня самым важным событием каждого такого дня.
Димка вел себя так, будто это самая обычная вещь на свете. А я ехал рядом и чувствовал внутри странную смесь счастья, стыда и жгучего желания, чтобы такие моменты случались как можно чаще. Только наши. Тет-а-тет.

В один из таких дней, когда мы снова возвращались с речки и свернули в наше тайное поле, что-то внутри меня щёлкнуло.
Мы зашли в наш круг, примяли свежие стебли и, как обычно, приспустили шорты. Но на этот раз я не стал просто ложиться рядом и дрочить себе. Я повернулся к Димке, посмотрел на него и, дрожа от волнения, протянул руку.
Я обхватил его член своей ладонью и начал медленно двигать рукой вверх-вниз.
Димка резко замер. Его дыхание сбилось. Он не отодвинулся, но и не сказал ни слова — просто смотрел на меня широко открытыми глазами. Я чувствовал, как его член твердеет у меня в руке, как он становится горячее и толще. Сердце у меня колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Стыд, любопытство и острое желание смешались в одну горячую волну. Я смотрел на его член совсем близко — гладкий, твёрдый, с набухшей головкой. И вдруг меня словно толкнуло изнутри. Без единой мысли, почти на автомате, я наклонился и взял его в рот.
Губы сомкнулись вокруг него.
Это было странно, горячо и совершенно невероятно. Во рту сразу стало тесно и влажно. Я начал осторожно двигать головой, пытаясь сосать — неумело, но очень старательно. Язык чувствовал его вкус, его тепло, лёгкую пульсацию. Димка тихо выдохнул и слегка вздрогнул всем телом.
В голове у меня творился полный хаос.
«Что я делаю? Это уже слишком… Это совсем не то, что было раньше… А если ему противно? А если он сейчас оттолкнёт меня?»
Но я не останавливался. Мне было страшно, стыдно и при этом безумно возбуждающе. Я хотел сделать ему приятно. Хотел, чтобы он почувствовал то же, что чувствовал я, когда смотрел на него. Хотел быть ближе, чем когда-либо.
Я сосал его член, медленно и неловко, а внутри меня всё горело от волнения и нового, запретного удовольствия.
Димка молчал. Только его дыхание становилось всё чаще и глубже. Он напрягся всем телом, тихо застонал и кончил мне в рот. Горячая, густая струя ударила в язык и горло. Я не отстранился — проглотил всё, до последней капли. Вкус был странный, немного солоноватый, но меня это не оттолкнуло. Наоборот, внутри разлилось странное, тёплое чувство гордости и близости.
Я медленно вынул его член изо рта, вытер губы тыльной стороной ладони и тихо спросил, глядя ему в глаза:
— Как тебе?
Димка лежал, тяжело дыша, и смотрел в небо. На его лице было какое-то ошарашенное, почти растерянное выражение. Он помолчал несколько секунд, потом ответил низким, чуть хриплым голосом:
— У меня так никогда не было…
Эти слова отозвались во мне сладкой дрожью. Я не стал дрочить себе в тот раз. Просто лежал рядом, чувствуя, как внутри всё ещё горит и пульсирует. Мне было одновременно стыдно и невероятно хорошо. Я сделал ему то, чего никто другой не делал. И ему это понравилось.
В следующие разы, когда мы снова оставались вдвоём в нашем тайном кругу среди подсолнухов и кукурузы, всё изменилось.
Теперь уже Димка сам просил меня повторить. Иногда он говорил это прямо, иногда просто намекал, ожидающим взглядом. Пару-тройку раз я отказывался: «Не сегодня», «Давай просто подрочим», «Не хочу». А потом он снова просил. И я делал. Каждый раз всё увереннее, всё смелее. Я уже не думал так сильно о том, «правильно» это или нет. Мне просто нравилось видеть, как он тает под моими губами, как его дыхание сбивается, как он тихо стонет и сжимает кулаки в примятых листьях. Мне нравилось, когда после он лежал обмякший, с закрытыми глазами и говорил, что «такого кайфа» у него ещё никогда не было.

В один из дней мы поехали на речку втроём — я, Димка и его друг Толик, одного с Димкой возраста. Мы купались, ныряли, брызгались, смеялись — всё как обычно. Но когда пришло время возвращаться, Димка и Толик вдруг свернули с главной дороги и остановились именно у нашего тайного места — того самого поля с высокой кукурузой и подсолнухами.
Они небрежно побросали велосипеды в траву и пошли вглубь зарослей, даже не оглянувшись.
Я замер на секунду у обочины. Сердце сразу заколотилось часто и неровно.
«Толик будет с нами?.. Димка что, правда взял его в наш круг?»
Эта мысль вызывала у меня тревогу. Я стоял несколько секунд, борясь с желанием просто уехать домой, но всё-таки молча пошёл следом.
Мы зашли в уже знакомый круг примятых стеблей. Втроём легли на спины. Шорты и трусы были приспущены. Мы начали дрочить, глядя в небо сквозь листья. Воздух был тяжёлым и душным. Я чувствовал себя не на своём месте, с другой стороны, в этом что-то было.
В какой-то момент Толик повернул голову ко мне и спросил совершенно спокойно, почти буднично:
— Ваня, а ты можешь мне сделать так же, как делаешь Димке?
От этих слов меня словно обожгло. Всё внутри сжалось от стыда, обиды и внезапной злости.
— Нет, — вырвалось у меня резко и громко.
Я быстро натянул трусы и шорты, вскочил на ноги и, не сказав больше ни слова, выбежал из круга. Стебли хлестали меня по ногам. Я выскочил на дорогу, прыгнул на велосипед и помчался домой что есть сил, не оглядываясь.
Ветер бил в лицо, а в голове билась только одна мысль, снова и снова:
«Он ему всё рассказал… Димка всё ему рассказал. А кому он ещё рассказал? А что, если об этом уже знают все на даче? Что, если надо мной теперь будут смеяться? Что, если родители узнают?..»
Я крутил педали изо всех сил, чувствуя, как горят щёки и щиплет в глазах. Было больно, страшно и очень обидно. У меня потекли слезы. Наше тайное место, которое казалось таким особенным, вдруг стало грязным и общим.
На следующий день я начал избегать Димку по-настоящему. Когда он приходил к калитке и звал меня, я находил любые отговорки: «бабушка велела работать», «не сегодня». Я даже не выходил к нему, говорил через забор. Димка пару раз пытался настоять, но потом махнул рукой и перестал приходить, ему нужно было готовиться к поступлению в художественное училище.
А вместо него начал приходить Толик.
Сначала он просто появлялся у калитки, улыбался своей широкой улыбкой и предлагал «пойти погулять». Потом стал приходить чаще. Мы даже немного сдружились — болтали о великах, о школе, о том, кто кого обгонит на дороге. Толик был весёлым. Я даже бывал у них на их дачном участке. Мы с ним вместе строили шалаш в лесу. Потом даже ездили на речку. С ним было легко… пока он не начинал намекать.
А намекал он довольно скоро.
То скажет: «А помнишь, как мы в поле лежали? Круто было, да?» То вдруг подойдёт ближе и тихо спросит: «Слушай, Вань… а ты бы мог мне тоже сделать, как Димке? Я никому не скажу…»
Каждый раз, когда он начинал такой разговор, меня бросало в жар. Я сразу отворачивался, краснел и старался сменить тему или вообще уходил от разговора. Я говорил «мне надо помочь бабушке», «я устал», «не хочу об этом». 
Толик не обижался открыто, но продолжал приходить. Он будто проверял меня — то шуткой, то намёком, то долгим взглядом. А я каждый раз отказывался. Внутри меня всё сжималось от стыда и страха. Мне уже не хотелось ничего такого ни с Димкой, ни с Толиком, ни с кем-либо ещё. Я хотел просто забыть. Так и прошло последнее время лета.
Димка почти совсем исчез из моей жизни. Толик иногда ещё появлялся, но я продолжал от него закрываться. В конце концов и он перестал приходить.
А потом лето закончилось. Я уезжал с тяжёлым, запутанным сердцем. В поезде смотрел в окно на проплывающие поля и думал, что это было самое странное и самое взрослое лето в моей жизни. Новые ощущения, новая близость, предательство, стыд, страх и одиночество — всё это смешалось в один большой ком, который я вёз с собой в Москву.

Начинался новый учебный год. А я уже был совсем не тем мальчиком, каким уезжал на дачу. Что-то во мне зародилось, что я не мог объяснить и очень сильно чего пугался.

 

IAS©2026