Пашка

Когда я пошёл в седьмой класс, в тот год у меня появился новый лучший друг — Пашка. Мы дружили с ним до самого конца школы.
С первого сентября в нашем классе появился новый мальчик, который сразу произвёл настоящий фурор во всей школе. Пашка был очень маленького роста — его легко можно было принять за пятиклассника, но никак не семиклассника. Когда я впервые его увидел, то подумал: «Малыш, ты точно классом ошибся, тебе в пятый надо».
Но он не ошибся.
В первые дни на него почти не обращали внимания — просто маленький тихий пацан. А потом начались уроки. И всё изменилось.
Пашка отвечал на каждом предмете так, будто для него это было легче лёгкого. Математика, литература, биология — он знал всё. Рассказывал стихи наизусть, легко разбирал классификацию животных и растений, решал задачи, которые даже некоторые девятиклассники не могли осилить. А потом выяснилось, что он ещё и ходит в музыкальную школу и играет на флейте.
Однажды наша классная руководительница, она же завуч, попросила его сыграть прямо на уроке. Пашка смущённо улыбнулся, достал из рюкзака свою флейту, собрал, скрутил из трех частей. И начал играть.
В классе мгновенно наступила тишина. Все замерли. Даже те, кто обычно шумел, притихли. Мимо нашего класса проходил директор школы. Услышав музыку, он остановился, зашёл к нам и стоял в дверях, слушая. Когда Пашка закончил, директор тихо сказал:
— Вундеркинд.
Это слово облетело всю школу за один день.
А среди пацанов, как водится, сразу появилось презрительное «выделывается». Особенно это бесило главного классного хулигана и его компанию.
Однажды я зашёл в класс после перемены и увидел, как они зажали Пашку в углу. Его держали за грудки, трясли и пытались унизить. Я увидел его глаза — большие, испуганные, отчаянно ищущие хоть кого-то, кто заступится. Внутри меня что-то резко вскипело. Я не выдержал.
— Отвалите от него, — громко сказал я, подходя ближе. — Руки убрали. Себе по росту найди, с кем тягаться.
Моего голоса и взгляда хватило. Они отпустили Пашку и отошли.
Я подошёл к нему. Он был мне по грудь. Стоял, красный, растрёпанный, прижимая к себе рюкзак.
— Пошли, — сказал я. — Садись рядом со мной.
Пашка быстро схватил свои вещи с парты, где сидел несколько дней один, и пересел ко мне.
Так началась наша дружба. С того дня мы почти всегда были вместе. 
Учился я, если честно, не очень. Большую часть времени был твёрдым троечником, а по паре предметов и двоечником, которого в конце года вытягивали на тройки «из жалости» или «ради класса». В начале года было все как обычно, к чему я привык. Но соседство все изменило. Пашка подсказывал мне на уроках, шептал ответы, помогал с домашкой. А потом я начал замечать одну вещь, которая меня сильно задела. Ему всё давалось невероятно легко.
Он почти не напрягался. Пока я мог часами сидеть над одной задачей, зубрить правило и всё равно путаться, Пашка прочитает текст один раз — и уже всё понял. Решит пример — и сразу правильно. Рассказывает материал — будто сам его придумал. И при этом он не зубрил ночи напролёт, не нервничал перед контрольными. Просто учился. Легко и естественно.
Сначала во мне поднялось неприятное, колючее чувство — уязвлённое самолюбие. «Почему у него так, а у меня нет? Я что, тупой?»
Но вместо того, чтобы обидеться и отойти, я начал наблюдать за ним. Очень внимательно. Как он читает учебник, как держит ручку, как быстро пробегает глазами условие задачи, как структурирует материал у себя в голове. Я мог у него списать, мог подсмотреть, мог спросить: «А почему ты так сделал? А как ты это понял?»
И самое удивительное — это начало работать.
Я не просто копировал ответы. Я пытался копировать его подход: как он думает, как разбирается в новом материале, как быстро находит главное. Через полгода это стало приносить плоды. Я начал получать четвёрки за письменные работы. Настоящие, заработанные четвёрки. Не «на троечку с плюсом», а нормальные, честные.
Во мне проснулся настоящий задор. Я вдруг почувствовал, что могу гораздо больше, чем думал о себе раньше. Что если я перестану просто «отбывать» уроки, а начну делать как Пашка — внимательно, с интересом, по-своему — то результат будет совсем другим.
Пашка не делал ничего за меня. Он просто был рядом. А я, глядя на него, постепенно менял сам себя.
Чем больше мы с Пашкой дружили, тем больше я узнавал его настоящий мир. И чем больше узнавал, тем сильнее удивлялся.
Он жил на самой окраине Москвы, почти у МКАДа. Каждый день тратил по часу туда и по часу обратно, чтобы добраться до нашей школы в центре. 
Музыка у него была не только увлечением, которую ему навязали родители еще в начальной школе, но прекрасным способом заработка.
После уроков Пашка часто шёл не сразу домой, а в переход метро по дороге. Там он доставал флейту и играл примерно час. В футляр от инструмента люди бросали деньги. Иногда совсем мелочь, а иногда довольно щедро. За час он зарабатывал прилично — хватало и на чипсы с колой, и на жвачки, и ещё оставалось отложить.
В какой-то момент у нас возник свой маленький «бизнес-симбиоз».
Он играл, а я ходил с кепкой вокруг слушающей толпы и собирал деньги. Пока он играл, я стоял на стрёме — следил, чтобы не появились милиционеры. Как только видел форму, сразу подавал знак, мы молниеносно собирались и «делали ноги».
Так мы промышляли почти месяц. Было страшно, весело и как-то по-взрослому. Я чувствовал себя настоящим напарником.
Но однажды нас всё-таки поймали.
Двое сотрудников милиции подошли внезапно. Долго читали нотации, пугали, что в следующий раз сдадут прямо родителям, забрали все деньги из футляра и кепки. Мы стояли красные, опустив глаза в коморке милиции в метро. Отпустили нас только после того, как мы пообещали «больше никогда» тут не появляться.
После этого случая Пашке то ли надоело, то ли риск быть пойманным и опозориться перед родителями был для него гораздо страшнее и однажды он сказал:
— Всё, хватит. Больше не хочу.
И мы перестали. Через пару недель Пашка бросил музыкалку.
Примерно через месяц нашего знакомства Пашка впервые позвал меня к себе домой. Я поехал с огромным удовольствием — мне было очень интересно посмотреть, как он живёт.
Оказалось, Пашка жил в большой многодетной семье на окраине Москвы. У него было два младших брата — Юра, на два года младше, и маленький пятилетний Федя, который сразу начал бегать вокруг нас и требовать внимания. Папа работал инженером, мама была домохозяйкой и всегда находилась дома. В их квартире было шумно, тесновато, но очень тепло и по-настоящему уютно.
Как только мы пришли, Пашка быстро перекусил и сел делать уроки. Я впервые не стал отлынивать и сел рядом. Мы занимались уроками вместе. И для меня это стало настоящим открытием: я впервые в жизни делал домашнюю работу не спустя рукава, а по-настоящему. Через два-три часа у нас обоих всё было готово, и впереди оставался почти целый свободный вечер. 
Со временем результат удивил всех, включая меня самого. Через полгода я начал учиться на твёрдые четвёрки, а потом стали появляться и пятёрки. Я сам не верил, что это происходит со мной.

 

Компьютер

В те же полгода. 
Иногда по вечерам мы с Пашкой играли на компьютере. У Пашки дома стоял настоящий IBM PC — большой бежевый системный блок, монитор с толстым стеклом и даже дисковод. Для меня это было вершиной мечты. У меня же дома была только «Электроника БК-0010» с кассетным магнитофоном вместо жёсткого диска. Я мог часами смотреть, как Пашка запускает игры, и внутри меня всё сжималось от желания иметь точно такой же компьютер.
Я твёрдо решил: я должен его заполучить.
Нужно было две тысячи долларов. Сумма для меня просто огромная, не говоря о моих родителях. Я собрался с духом и рассказал обо всём родителям. Мама в те годы подрабатывала в одной адвокатской конторе — мыла там полы по выходным, а зимой, когда посетили приносили грязь и слякоть с улицы, то и вечерам каждый день. Ей платили четыреста долларов в месяц. По тем временам деньги весьма неплохие. После моего рассказа родители немного помолчали, а потом мама сказала:
— Хорошо. Будешь помогать мне. Половина денег — твоя.
И я согласился.
Пять месяцев, каждые выходные, я ездил с мамой в ту адвокатскую контору. Мы приходили вечером, когда в офисе уже никого не было. Я брал тряпку, ведро и ползал на коленях по холодному линолеуму, отмывая следы от туфель и кофе. Каждый раз, когда я получал свою половину денег, я аккуратно складывал их в отдельный конверт и прятал дома в книге.
Через пять месяцев у меня была целая тысяча. Неожиданно родители, видя мои успехи школе и усердие в достижении цели, просто добавили вторую половину. Что это им стоило, в те времена 90-х годов мне оставалось только догадываться.
И так в феврале, в холодный зимний день, у меня наконец появился свой собственный IBM PC.
Я помню, как отец спускал с лифта тяжёлые коробки домой. Как я сидел вечером перед включённым компьютером, гладил рукой бежевый корпус и не мог поверить, что он теперь мой. В груди было одновременно и огромное счастье, и тихая гордость за себя. Я заработал, пусть даже на половину сам, чтобы мечта стала реальностью.
С того дня мы с Пашкой стали проводить ещё больше времени вместе — теперь уже у меня дома. Так же делали уроки. Играли, копались в программах, обменивались дискетами. Компьютер стал не просто железом. Он стал символом того, что, если очень сильно захотеть и не лениться — можно добиться почти всего.

 

Центр детского и юношеского творчества

В эти же полгода. В дни школьных будней.

В один из дней, когда я был у Пашки дома и ему нужно было куда-то идти вечером, он спросил:
— А пойдёшь со мной на кружок?
Я согласился. Мне просто не хотелось в тот день ехать раньше домой, но я даже не подозревал, насколько это изменит мою жизнь.
Центр детского-юношеского творчества находился в паре километров от его дома. Мы дошли пешком. Это было обычное розовое трёхэтажное здание. Мы поднялись на второй этаж, вошли в кабинет. Парты стояли буквой «П», внутри уже сидели четверо ребят и одна девочка. Через некоторое время вошёл руководитель — парень лет двадцати пяти с длинными волосами и аккуратной бородой. Звали его Глеб. Вел он себя как учитель в школе, хотя и не таким занудным и строгим. Для Пашки он был кумиром.
Занятие началось.
И уже с первых минут я понял — здесь всё совсем не так, как в школе. Они говорили не про скучные параграфы, а про настоящие, большие вещи: как устроены биомы планеты, как работают трофические цепи, как выглядит пирамида Маслоу, как могла бы развиваться жизнь на Марсе, а на другое занятие нам показали, как правильно ставить палатку в лесу, вязать узлы и разводить костёр одной спичкой. Я все это слушал, хотя больше половины на тот момент не понимал. Но всё было невероятно интересно и вдохновляющее.
Я сидел, широко раскрыв глаза, и ловил каждое слово. Внутри меня просыпалось что-то новое — настоящее любопытство и азарт. Мне вдруг очень захотелось всё это знать, понимать, уметь. Ведь ребята то могут, чем я хуже? Я почувствовал, что теперь передо мной открылся огромный, яркий мир.
Целый год два раза в неделю после школы я ездил к Пашке, и мы ходили на занятия в «центр». 
Правда про центр детского и юношеского творчества раскрылась только весной, когда встал вопрос об участии в эколого-туристических соревнованиях под Подольском. Нужно было уехать на выходные и жить в палатках. Пришлось наконец идти и рассказывать всё родителям.
Для поддержки я взял с собой Пашку. Он спокойно и уверенно рассказал им про центр, про Глеба, про экспедиции. Родители слушали, удивлённо переглядывались… и в итоге дали согласие.
Так я впервые официально поехал в свою первую настоящую «экспедицию» — на два выходных дня жить в палатках.

 

Выезд на соревнования

Нам выдали список того, что нужно взять с собой. Пашка посоветовал обязательно взять камуфляж и лесные ботинки. У меня ничего этого не было, и я уломал родителей дать денег. Мы с Пашкой после школы поехали на Выхино, купили настоящий камуфляжный костюм и тяжёлые берцы. Я надел всё новое прямо в магазине и так, гордый, поехал домой. Внутри меня переполняло предвкушение настоящего приключения.
В субботу рано утром мы собрались у центра. Когда появился Пашка в полном обвесе — с огромным рюкзаком, в проношенном камуфляже и ножом на армейском ремне — у меня внутри снова шевельнулся лёгкий мандраж. Рядом с ним я почувствовал себя новичком, который только вышел на пикник. Но суета быстро всё смыла.
Мы доехали на электричке, потом на битком набитом автобусе, а дальше пошли пешком — пять километров полем и ещё три по лесной тропе. Наконец вышли на большую поляну, где уже стоял настоящий туристический лагерь.
Мы нашли свою полянку, нарубили с Пашкой кучу дров, развели костёр, поставили три маленькие палатки. Вечером Глеб проверил мои знания по биологии — я провалился с треском. Краснел, мямлил, почти ничего не знал. Глеб молча дал мне книгу и сказал: «Учи». Я сидел у костра и пытался зубрить, но мысли путались от новых запахов, звуков и стыда. Ужин из котелка — макароны с тушёнкой, жареные на палочках сосиски и крепкий чай — показался мне самым вкусным в жизни.
Утро выдалось холодным и сырым. Я проснулся оттого, что замёрз нос. Палатка стояла в густой тени деревьев, внутри было прохладно и влажно. Высунув голову наружу, я почувствовал, как свежий утренний воздух обжигает щёки. Пели птицы — громко, звонко, заполняя весь лес. Сквозь листву пробивались лучики солнца. Над костром уже поднимался дымок, Глеб спокойно резал бутерброды с сыром и докторской колбасой. От костра тянуло теплом и сладким чаем. Я выбрался из спальника, поёжился, накинул куртку и подошёл ближе, протягивая руки к огню. В груди уже начинало подниматься волнение, смешанное со страхом: сегодня соревнования, а я почти ничего не выучил вчера.
Я был в панике. Почти ничего не выучил вчера. Сердце колотилось.
После завтрака мы подошли к точке старта. Нам выдали карту и путевой лист — настоящий лесной квест. И мы побежали.
На первой точке — растения. Мне повезло: показали овёс. Пашка тихо подсказал латинское название — «Avena». Я выпалил его, и мы побежали дальше.
На второй точке — насекомые в банках. Я думал, что сейчас опозорюсь окончательно. Но вдруг в голове всплыла страница из книги. Я назвал одного жука, потом второго. Третьего не вспомнил, но и другие тоже ошибались. Мы бежали дальше.
Ветер свистел в ушах, ноги несли сами. Я чувствовал себя живым, сильным, частью команды. Было страшно и невероятно круто одновременно.
Мы разводили костёр с одной спички (я вспомнил про берёсту и помог), переползали по тросу над речкой, ставили палатку на время. Всё делали быстро и слаженно.
Когда соревнования закончились и нас собрали на большой поляне для подведения итогов, я стоял с сильно бьющимся сердцем.
Нам вручили серебряный кубок за второе место по сумме всех заданий. А потом объявили, что по туристической подготовке и скорости прохождения маршрута наша команда заняла первое место. Нам вручили золотые медали.
Я держал свою медаль в руках и не мог поверить. Впервые в жизни я получал настоящую награду. В груди всё кипело: сильная гордость, смущение, счастье и какое-то светлое удивление самому себе. «Я смог. Мы смогли». Глаза немного щипало. Пашка стоял рядом спокойно, как будто для него это было обычным делом, а я чувствовал, что этот момент навсегда останется со мной.
Мы вернулись к нашим палаткам шумные, довольные, с горящими глазами. Все обсуждали каждый этап, кто где ошибся, кто как выручил команду. Глеб откуда-то достал торт, и мы устроили настоящий праздник. Лица у всех были измазаны сливками, мы смеялись, пили сладкий чай и говорили, как жаль, что чуть-чуть не хватило до первого места.
Через пару часов мы свернули лагерь и отправились в обратный путь.
Домой я приехал поздно вечером, уставший, но до краёв наполненный новыми ощущениями. Быстро сбросил камуфляж, принял горячую ванну и рухнул в кровать и мгновенно заснул. Завтра нужно было идти в школу, но я уже знал — это было только начало чего-то очень важного в моей жизни.
Май быстро пролетел. Летом несмотря на то, что занятия в школе закончились, мы продолжили весь июнь, вплоть до моего дня рождения. Пашка уехал в настоящую экспедицию, а меня не отпустили. Я остался в Москве, ездил к речке, загорал на пляже. Мне стукнуло тринадцать лет.

 

Восьмой класс

Весь восьмой класс наша дружба с Пашкой продолжалась, но она уже стала другой — более спокойной и взрослой. Мы менялись, мы становились подростками.
По началу мы по-прежнему делали уроки вместе, только теперь чаще у меня дома. А потом произошло то, чего я сам от себя не ожидал: в какой-то момент я начал делать домашнюю работу самостоятельно. Без подсказок, без Пашки за плечом. Я садился за стол, открывал учебники и вдруг понимал, что мне уже не нужно чужой помощи. Всё получалось. Я сам разбирался в задачах, сам писал сочинения, сам готовился к контрольным. Это было странное и очень приятное чувство — ощущение, что я действительно вырос.
Мы стали видеться чуть реже. У меня появились «свои дела», у Пашки — свои. Он всё глубже погружался в научно-исследовательскую работу: готовил доклады, ездил на конференции, выступал перед настоящими учёными. Я иногда ездил вместе с ним и выступал в роли команды поддержки – мне же выступать было не с чем. 
Но одно оставалось неизменным — каждую неделю после школы 2 раза мы вместе ходили в наш центр детского и юношеского творчества. Там, на занятиях у Глеба, мы по-прежнему были командой.
После нового года начался процесс нашей трансформации: Пашка стал одного роста со мной. Я тоже подрос и к лету моего четырнадцатилетия у меня стал ломаться голос.
К концу восьмого класса я впервые в жизни закончил учебный год без единой тройки. Твёрдый хорошист, а по некоторым предметам — даже отличник. Когда я увидел свой табель, внутри разлилось тихое, но очень сильное чувство гордости. Я понимал, что это не просто оценки. Это результат того пути, который я прошёл вместе с Пашкой.
А ещё в тот момент я твёрдо решил: летом я хочу поехать в настоящую, большую экспедицию. Не на два дня, а на месяц или два. В дальний лес, с рюкзаком, палаткой и серьёзными заданиями. Я уже не был тем мальчиком, который год назад ничего не знал о природе. Теперь мне хотелось большего.

 

Вера в бога, американские теологи и Федя

В этой главе мне хочется немного отступить от основного повествования и рассказать о том, что происходило в нашей школе в восьмом классе. Это было странное и довольно яркое время.
В моей семье никто — ни мама, ни отец — не были верующими. Верующей была только бабушка по маминой линии. Когда я был маленьким и оставался у неё, мы спали в одной комнате. На стене висела большая чеканка — икона с изображением грозного, хмурого старика с длинной бородой. Самое страшное было в том, что куда бы я ни отошёл, его глаза всегда смотрели прямо на меня. Это сильно пугало. Бабушка каждый вечер вставала перед картинкой на колени и делала странные движения руками. В семь лет я наконец спросил:
— Бабушка, а зачем ты это делаешь? Кто этот страшный дед?
— Это Бог, — ответила она.
— А что такое Бог?
— Мал ещё. Подрастёшь — узнаешь.
Я подумал, что всё это очень странно, и постарался выбросить из головы.
Когда я приезжал на дачу ко второй бабушке, по отцовской линии, мне на шею обязательно вешали шнурок с крестиком. «Чтобы ты был как все местные», — говорили мне. Я не понимал смысла, но спорить не стал. Просто носил.
А потом я начал ходить в центр детского и юношеского творчества. Там я впервые понастоящему погрузился в биологию и эволюцию. Мы ходили в палеонтологический музей, я видел скелеты динозавров, читал книги, запоминал сотни названий ящеров, все геологические периоды и эпохи. Я знал наизусть три основных столпа эволюции: наследственность, изменчивость и естественный отбор.
Я родился атеистом и рос атеистом. Мне в голову не могло прийти, что кто-то серьёзно может верить, будто где-то на небе сидит дедушка, который создал весь мир за семь дней. Это казалось мне полным бредом.
Но в девяностые годы в школу вдруг начали активно проникать разные религиозные деятели.
Однажды у нас устроили викторину в стиле «Брейн-ринга» по биологии. Вопросы в основном касались динозавров, и я уверенно победил. Призом мне вручили… «Библию для детей». Я стоял в полном недоумении. Мне было стыдно и обидно. Вместо нормальной книги или хотя бы полезного подарка — это. Выйдя из школы, я сразу направился к мусорному контейнеру, открыл крышку и выбросил Библию туда. Мне казалось, что меня только что грубо и пошло обманули.
А потом стало ещё интереснее.
Наша учительница математики, она же завуч, окончательно «поехала кукухой» и вступила в секту адвентистов седьмого дня. Под предлогом раздачи гуманитарной помощи из США она пригласила в школу американского пастора.
Однажды нас прямо с уроков согнали в большой кабинет. Там стоял телевизор и видеомагнитофон. Нам сказали, что сейчас покажут фильм «про происхождение жизни на Земле». Звучало вполне научно. Но вместо этого началась откровенная теологическая чушь.
Я сидел и не понимал, что происходит. Через полчаса вышел пастор и начал вещать про свою церковь. Я сидел, закрыв лицо рукой — классический facepalm. Мне хотелось просто встать и уйти, но я тогда еще не был так силен духом, чтобы сделать это.
Когда пастор предложил обсудить фильм и «вопросы веры», Пашка моментально включился и начал жёстко разносить всю эту ахинею. Пастор растерялся. Поняв, что ситуация выходит изпод контроля, он быстро переключился на «подарки»: письма от американских детей, жвачки, шоколадки и наборы гуманитарной помощи.
Помощник пастора начал разносить подарки. Когда дошли до меня, я демонстративно отказался. Меня переспросили дважды — я отказался снова. Третий раз — тоже.
Мероприятие наконец завершилось. Пока все расходились, помощник пастора — представился «бывшим хоккеистом NHL» — начал активно общаться с моими одноклассниками. Он заливал про NHL, про то, как играл в настоящей американской лиге, как забивал голы и всё в таком духе. Некоторые пацаны явно повелись: глаза загорелись, они окружили его и слушали с открытыми ртами.
Мы с Пашкой, не сговариваясь, направились к выходу.
Уже в коридоре я краем уха услышал, как «хоккеист» продолжал:
— Если хотите, можете приехать ко мне в гостиницу. Я покажу настоящую NHL форму, хоккейную клюшку, подарю шайбу…
Я ускорил шаг. Пашка шёл рядом. Мы оба молчали, но я чувствовал, как внутри меня всё кипит от отвращения и злости. Было понятно, что это уже не просто «проповедь». Мое чутье и опыт уже кричали, что было что-то грязный обман. Мы ушли.
Через несколько дней в школе разразился громкий скандал. Учительницу математики уволили. Как оказалось, трое наших одноклассников поехали «в гости» к этому иностранному
«хоккеисту» (пастор представил его как бывшего игрока NHL). Двое быстро ушли, а один — Федька — остался. В итоге на ресепшене гостиницы заметили, что иностранец привёл в номер ребёнка. Его «накрыли» прямо в постели с Федькой. Скандал был серьёзный. Иностранец, видимо, откупился и тем же днём улетел обратно в Америку. Федьку мы больше никогда не видели — родители быстро забрали документы и перевели его в другую школу.
После этого в школу пригласили уже православных священников. Они ходили по классам с кадилами, «изгоняя чужой дух». Когда поп вошёл в наш класс и начал что-то бормотать, вообще не обращая внимание на окружение, все встали, а я и Пашка демонстративно остались сидеть и спокойно наблюдали за происходящим.
С тех пор у меня сформировалось очень стойкое и крайне негативное отношение к религии – потому что это обман. Обман от самого начала и до самого конца.

 

Настоящая экспедиция

В то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, родители наконец-то решились меня отпустить. На целых два месяца — июль и август.
Я купил рюкзак точно такой же, как у Пашки, только, кажется, ещё больше — литров на сто двадцать. Нам, как всегда, дали список необходимого перед экспедицией, и я отнёсся к нему со всей серьёзностью. Две недели до отъезда я мотался на оптовый рынок и таскал оттуда ящики тушёнки, сухие супы, крупы, муку, макароны. Брал всегда в два раза больше, чем было нужно: мне казалось, что обязательно не хватит. Рюкзак постепенно тяжелел и набухал.
Вместе с Пашкой мы ездили по туристическим магазинам. На Таганке я купил спальник, настоящий туристический нож военного образца, небольшой топорик — всё, как советовали старшие. Собрал нормальную аптечку. Палатку брать не велели. В этот раз я собирался не на пикник, а по-настоящему, всерьёз.
На Кузнецком мосту, в магазине карт, мы взяли подробные карты тех мест, куда ехали — окрестности озера Ильмень.
Накануне отъезда мы созвонились и договорились встретиться на Ленинградском вокзале в восемь утра. Поезд уходил в девять. Я долго не мог заснуть: лежал в кровати и мысленно уже шагал по лесным тропам. Только часа в два ночи наконец провалился в сон.
Утро наступило быстро. В шесть я уже был на ногах. Умылся, наскоро позавтракал кофе с парой бутербродов. Надел новенький камуфляж — из старого я вырос ещё весной — подпоясался ремнём, на котором висел нож. Попытался поднять рюкзак… и понял, что еле его отрываю от пола. Он весил килограммов семьдесят — мой собственный вес плюс ещё двадцать сверху.
Времени размышлять не было. Я надел берцы, поставил рюкзак на кровать, продел руки в лямки, затянул всё до упора, застегнул поясной ремень и… встал. Ноги будто вросли в пол.
Тяжело. Очень тяжело. Но я терпел. Обратного пути не было, и эта мысль странным образом придавала сил.
Я сделал первый шаг, второй, третий. Понял, что могу идти. Попрощался с родителями, вышел на улицу и двинулся к метро. Со стороны, наверное, я выглядел как космонавт на Луне: движения медленные, тяжёлые, словно в замедленной съёмке, только без всякой лёгкости и прыжков.
На вокзале я наконец скинул рюкзак и почувствовал невероятную, почти невесомую лёгкость. До поезда оставался примерно час.
Я нашёл нашу группу. С Пашкой был его младший брат Юра, который только недавно записался в кружок. Так же поехал Саша, пацан на год младше меня, он ходил уже полгода и пока еще проявлял себя. Так же поехали ещё несколько пацанов, с которыми я почти не общался. Всего нас набралось человек восемь. Среди всех выделялась только одна девочка — Маша. Пашка называл её «боевая подруга». Мы с ней познакомились ещё в центре и часто проводили время вместе.
Потом появился Глеб с какой-то девушкой лет восемнадцати. Её звали Кира. Она с первого взгляда «построила» нас всех одним своим видом. Сразу было понятно: она такой же руководитель экспедиции, как и Глеб.
С нами ехала и соседняя группа — ещё человек восемь-десять. Они занимались у другого преподавателя, мужчины лет сорока. Я пару раз видел его в центре, но не был знаком. Он казался гораздо строже нашего Глеба.
Подошёл поезд. Мы загрузились в плацкарт. Расположились так: я, Пашка, Юра и Маша — вместе, Саша залез на верхнюю полку напротив. Снизу мирно устроился какой-то дедок.
Рюкзаки запихнули под сиденья.
Поезд тронулся. Началось.
Дорога заняла сутки. Весь день мы сидели, болтали, обсуждали предстоящую экспедицию. Я то и дело прилипал к окну: за стеклом проносились леса, поля, реки. Мы миновали платформу, где у меня была дача, проехали Клин, Тверь.
В полночь поезд остановился в Вышнем Волочке. В час ночи — в Бологом, где была длинная стоянка. Я лежал на верхней полке и не мог уснуть. Всё смотрел в тёмное окно, переполненный впечатлениями, пока остальные уже давно спали. В какой-то момент всётаки отключился.
Разбудил меня Пашка. Он тряс меня за плечо и говорил:
— Вставай, приехали почти!
Я резко сел, вскочил и побежал в туалет. Умылся ледяной водой из-под крана — до мурашек. Это мгновенно разбудило меня.
Мы вышли из вагона на перрон. Утро было солнечное, тёплое и ясное. Перед нами стоял небольшой вокзал — ярко-голубой, но уже порядком выцветший и потрёпанный временем. Краска на стенах местами облупилась, белые колонны под аркой слегка пожелтели, а на некоторых наличниках виднелись трещины. Над большим арочным входом всё ещё краснела вывеска «ВОКЗАЛ», но буквы были уже не такие яркие, как когда-то. Здание выглядело старым, немного усталым, но по-своему красивым — таким, каким и должен быть провинциальный вокзал в девяностые годы.
Мы обошли вокзал слева и вышли на небольшую площадь-сквер. Здесь было сухо и чисто под ярким утренним солнцем. В сквере росли несколько старых раскидистых деревьев с густой зелёной листвой, стояли простые чёрные металлические оградки и деревянные лавочки. Чуть в стороне виднелся небольшой синий киоск, а дальше — пара припаркованных машин и несколько автобусов.
Мы сбросили рюкзаки прямо на тёплый асфальт под большим деревом. Я сел на лавочку, вытянул ноги и с удовольствием подставил лицо солнцу. Воздух был свежий, пах нагретой листвой, травой и лёгкой речной сыростью.
Сквер был тихий, по-утреннему спокойный. Автобусы то и дело подъезжали к остановке, открывали двери с громким шипением, выпускали и забирали пассажиров, а потом снова уезжали, оставляя за собой лёгкий запах солярки. Мы ждали свой.
Несколько местных жителей неспешно проходили мимо: кто-то с сумкой, кто-то с велосипедом. Они с откровенным любопытством поглядывали на нашу шумную компанию — несколько подростков с огромными рюкзаками, сидящих на лавочке и прямо на асфальте под старым деревом.
Пока Глеб и Кира ходили к кассе за билетами, к нам подошёл милиционер. Парень в форме, с кобурой на боку. Он остановился, оглядел нас всех и спокойно спросил:
— Кто такие будете, ребята? Откуда и куда?
Мы немного замялись, но Пашка быстро ответил:
— Мы из туристического кружка, из Москвы. Едем в экспедицию, на два месяца.
Милиционер кивнул, внимательно посмотрел на наши рюкзаки. В этот момент вернулись Глеб и Кира. Глеб уверенно достал из папки документы и доверенности на всех нас.
— Вот, пожалуйста. Разрешение от родителей, список группы, всё оформлено.
Милиционер бегло пролистал бумаги, вернул их обратно и козырнул:
— Понятно. Удачи вам, туристы. Не потеряйтесь там.
Он улыбнулся краешком губ и пошёл дальше по своим делам, неторопливо обходя сквер.
Мы проводили его взглядами. 
Я сидел на лавочке, рядом стоял рюкзак и думал, что всё это — и старый голубой вокзал, и милиционер, и солнечный сквер — уже совсем не похоже на Москву. Мы действительно уехали далеко.
Автобус наконец подошёл — старый, обшарпанный ПАЗик жёлто-синего цвета, с громко шипящими дверями. Мы быстро разобрали рюкзаки и стали грузиться. Водитель, хмурый дядька в клетчатой рубашке, только крякнул, увидев наши огромные тюки:
— Куда вас столько, туристы?
Глеб ответил что-то шутливое, и мы начали запихивать рюкзаки в багажное отделение и на задние сиденья. Мой рюкзак еле влез, пришлось ставить его боком.
Наконец все расселись. Я оказался у окна, рядом с Пашкой, Маша и Юра сидели через проход. Автобус тронулся, тяжело набирая скорость, и выехал из Старой Руссы.
Ехали мы примерно час до самой конечной остановки. Дорога сначала шла через окраины городка, а потом вырвалась на простор. За окном мелькали поля с высокой травой, золотистые от солнца, потом потянулись перелески, густые сосновые боры и небольшие берёзовые рощи. Иногда дорога ныряла ближе к воде — мелькали блестящие на солнце заливы Ильменя или узкие протоки.
Мы болтали без умолку. Обсуждали, где будем ставить лагерь, кто будет дежурить по кухне, сколько километров пройдём в первый день. Пашка травил свои обычные байки, Санёк подшучивал над Юрой, а Маша иногда вставляла едкие замечания, от которых все смеялись.
Я то и дело прилипал к окну. Картинка за стеклом постоянно менялась: вот широкое поле с одиноко стоящей копной сена, вот тёмная стена леса, вот снова блеснула вода. Каждый новый поворот дороги вызывал внутри тихое, радостное волнение. Я понимал — мы всё дальше от дома, всё глубже в настоящую экспедицию.
Автобус качало на неровной дороге, в салоне пахло пылью, бензином и нагретым пластиком. Но мне это даже нравилось. Это был запах приключения.
Наконец водитель объявил:
— Конечная!
Автобус остановился в каком-то селе, на пыльной площадке со старой остановкой Двери открылись, и в лицо ударил свежий, тёплый воздух.
Мы начали выгружаться.

Как оказалось, для нашей группы это была ещё не конечная остановка. Нам предстоял пеший переход километров пятнадцать по просёлочным дорогам.
Мы выдвинулись сразу после того, как автобус уехал, подняв за собой облако пыли. Сначала шли через небольшое село — всего домов двадцать, покосившиеся заборы, лениво лающие собаки и куры, разбегающиеся из-под ног. Потом село кончилось, и мы вышли на длинную разбитую дорогу, которая тянулась между полями и лесом.
Дорога была ужасная — вся в глубоких колеях от грузовиков. Некоторые из них мне были почти по пояс. Я шёл, стиснув зубы. Рюкзак тянул назад и вниз с такой силой, будто хотел уложить меня на землю. Лямки врезались в плечи, пояс давил на поясницу. Было тяжело. Очень тяжело. Но я молчал.
Через километр я уже был весь мокрый — пот лил так, будто я только что вылез из горячей ванны. Дыхание сбивалось. Сначала я отстал на десять метров, потом на сто, потом на двести. Группа впереди становилась всё меньше.
Наконец все остановились и обернулись. Когда я подошёл, Глеб посмотрел на меня внимательно и спросил:
— Ты чего там тащишь? Кирпичи?
Я, тяжело дыша ответил:
— Это… еда. На всех нас. На два месяца.
Глеб сначала предложил поменяться рюкзаками. Взвалил мой на плечи, прошёл метров стодвести и остановился. Выругался тихо, но крепко, снял рюкзак и вернул мне.
— Ладно. Сам тащи. Просто пойдём медленнее.
Так и решили. Мы шли по пять километров, а потом делали привал на полчаса — всё из-за меня. Я уже начал немного привыкать к этой тяжести, но всё равно было стыдно.
На первом привале, когда мы сели в тени берёз, наконец-то всё решили по-честному. Глеб и Кира осмотрели содержимое моего рюкзака и начали разгружать. Тушёнку, крупы, макароны и сухие супы разобрали по всем. Каждый взял себе по два-четыре килограмма нагрузки к себе. Мой рюкзак заметно похудел.
Когда я снова надел его, то почувствовал необычайную лёгкость. Теперь он весил примерно, как я сам — всё ещё тяжело, но уже терпимо. Ноги сразу пошли легче, дыхание выровнялось.
Мы продолжали идти. Делали привалы. Солнце поднималось выше, воздух становился жарче, а дорога всё тянулась и тянулась между полями и лесом.
Я шёл уже не последним и молчал, но внутри было и стыдно, и одновременно как-то тепло: меня не бросили, не стали смеяться, а просто помогли. И это было важно.
Кстати, моя дурацкая предусмотрительность — взять всего в два раза больше, чем было в списке — в итоге сослужила нам отличную службу.
Правда, мы об этом узнали гораздо позже.
Тогда, в первые дни, все только посмеивались над моим огромным рюкзаком и тем, как я еле плёлся по разбитой дороге. А вот когда через месяц у ребят стали заканчиваться продукты, когда банки тушёнки и пакеты с крупой опустели, выяснилось, что в моём рюкзаке ещё лежит почти нетронутый запас на две недели на всех нас.
Дорожка петляла через лес, то ныряя в густую тень, то выбегая на солнечные полянки. В какой-то момент мы вышли к быстрой, но мелкой речушке шириной метров десять. Моста не было, и вода доходила нам всем примерно до пояса.
Пашка, как будто это было самым обычным делом, начал спокойно раздеваться. За ним — Маша, Глеб и Кира. Они сняли камуфляж, стянули трусы, аккуратно сложили сухую одежду сверху рюкзаков и перешли речку вброд абсолютно голыми, держа рюкзаки высоко на спине. Максимальная глубина была по пояс. Рюкзаки чуть-чуть намокли снизу — сантиметров на пять, не больше. Они быстро вытерлись небольшим полотенцем и быстро оделись. 
Мы, новички, опешили. Но всё это они делали так привычно, легко и без малейшего стеснения, что нам стало одновременно неловко, мы стояли на берегу в замешательстве.
А с того берега Кира, уже одеваясь, весело крикнула:
— Мальчики, вы же в биологической школе учитесь! Должны прекрасно знать, как выглядят мальчики и девочки. Давайте быстренько, не тормозите!
Её слова и лёгкий, уверенный тон сняли последние барьеры. Мы, подавляя стеснение (а ктото и нервные смешинки), начали раздеваться. Я разделся первым и первым следом переправился. Никто с того берега на нас не пялился — все деликатно отвернулись или занимались своими делами.
Мы перебрались на тот берег. Далее минут за пятнадцать стояли абсолютно голыми в густых кустах, смотря друг на друга, смеясь и обсыхая на ветерке. Кожа покрылась мурашками, мы немного дрожали от холода, но никто не жаловался. Полотенец ни у кого из новичков с собой, конечно, не было — классический прокол при сборах.
Постепенно тело высохло. Мы быстро натянули сухую одежду, которую предусмотрительно держали сверху рюкзаков, и ещё минут пятнадцать просто стояли на берегу: отдыхали, приходили в себя, тихо переговаривались и посмеивались над собственной недавней неловкостью, и кто как дрожал в кустах.
Потом наконец собрались, закинули рюкзаки за спину и двинулись дальше по тропе.
Километров через пять мы наконец вышли к деревне.
Она стояла на небольшом холме высотой метров двадцать, с пологим, ласковым подъёмом. Всего три рубленых дома, потемневших от времени, прижались друг к другу на самой макушке. Внизу, под холмом, шумела быстрая речка шириной метров пятнадцать. Через неё был перекинут старый деревянный мостик — узкий, всего сантиметров пятьдесят в ширину, собранный из бревен и досок. Ни перил, ни даже намёка на ограждение. Рядом с мостиком, чуть в стороне, притулилась небольшая банька с тёмным окошком.
Мы осторожно перешли мост. Он ощутимо прогибался под ногами и жалобно поскрипывал, но выдержал. Поднявшись на холм, мы подошли к самому большому дому с просторным хоздвором, сбросили рюкзаки и буквально рухнули на траву перед крыльцом. Сил не осталось даже на то, чтобы разговаривать.
Отдышавшись, мы начали потихоньку обживать дом. Разложили продукты в маленькой хозяйственной комнатке, разбрелись по углам. Время незаметно подкралось к вечеру. Солнце уже цеплялось за верхушки дальнего леса, а готовить ужин не было ни у кого ни малейшего желания. Быстро перекусили сухпайком — горстью орехов и разломанными шоколадками — и стали расходиться по спальным местам.
Глеб с Кирой забрались на сеновал на хоздворе. Трое пацанов решили ночевать снаружи и поставили одну из найденных в доме палаток прямо во дворе. Вторую, пятиместную, сразу «отжал» Пашка, торжественно заявив, что она ему жизненно необходима «для экспедиции на болоте».
А Пашка, Юра и Машка забрались на самое козырное место — на широкую русскую печь. Там было сухо, тепло и по-домашнему уютно. Нас с Саньком определили на большую хозяйскую кровать в углу. Она стояла по кругу за плотной тяжёлой шторой, которая поднималась почти до самого потолка, полностью отгораживая спальное место от остального дома. Мы повалились на неё прямо в одежде и уже через минуту провалились в глубокий, мёртвый сон.

 

Санёк

Утром в восемь нас с Саньком бесцеремонно разбудил Пашка.
Мы спали в камуфлированной экипировке, крепко обнявшись под тяжёлой шторой. Пашка посмотрел на нас, широко ухмыльнулся и громко, с деланным удивлением произнёс:
— Вставайте, голубки!
Эта шутка потом преследовала нас всю экспедицию. А со временем она перестала быть просто шуткой — и стала пугающе близка к истине.
Мы выбрались во двор. Там уже потрескивал костёр, и Глеб, сосредоточенно помешивая в котелке, варил макароны с тушёнкой. Запах разносился по всему хоздвору. Мы уселись за длинный деревянный стол на улице и с жадностью позавтракали.
Через час после завтрака началось распределение обязанностей.
Кому-то досталось дежурство по кухне. Пашка, Юра и Маша сразу начали готовиться к своему
«болотному» походу. Научная работа Паши заключалась в том, чтобы год за годом отслеживать, как мелиоративные каналы меняют состав животных и растений на болоте. Маша и Юра официально поступили к нему в подчинение как помощники.
А нам с Саньком, как самым зелёным новичкам реальных походов, Глеб поручил потренироваться в составлении гербария. Наша задача звучала солидно: «биологическая паспортизация местности». На деле это означало ходить по окрестным полянам, разбивать их на квадраты, тщательно классифицировать и подсчитывать все растения, которые там росли, а потом собирать образцы для гербария.
День пролетел незаметно, растворившись в обычных делах. Вечером, как всегда, мы разделись до трусов и улеглись спать. Задёрнули плотную штору, которая отделяла кровать от остального дома, и легли.
Спать пока не хотелось. На печке вполголоса переговаривались Пашка, его младший брат Юра и Маша. Мы с Саньком — на кровати. Было душновато, поэтому мы лежали поверх одеяла и лениво болтали все вместе.
В какой-то момент разговор стих. И тут Пашка, ехидно ухмыляясь, подколол:
— Чего притихли, голубки? Целуетесь там у себя?
— Не, трахаемся, — мгновенно выпалил Санёк.
Он тут же начал демонстративно стонать и охать, громко и наигранно. Я подыграл. Вся изба взорвалась хохотом. Смешно было до слёз… и в то же время мне стало неловко. Потому что от этих шуток у меня начал предательски вставать.
Шутка быстро сошла на нет. Мы затихли.
Я лежал и вдруг заметил: у Сани в трусах тоже стоял колом. Бугор был отчётливый, даже в полумраке.
Мы отвернулись друг от друга, спина к спине, и попытались уснуть. Сон не шёл.
Санёк, как мне показалось, всё-таки задремал. Он перевернулся на спину и тихо, ровно сопел. Я осторожно повернулся к нему. Смотрел, как медленно поднимается и опускается его грудь. Взгляд невольно сползал ниже — на трусы, где можно было определит очертания его лежащего члена.
Сердце колотилось. Я решился.
Протянул руку и едва коснулся его через ткань — будто случайно. Член мгновенно дёрнулся, отозвался. Я посмотрел ему в лицо. Глаза закрыты. Вроде спит.
Я провёл ещё раз. И ещё. Потом лёг на живот и «случайно» положил ладонь ему прямо на уже готовый стояк. Он был твёрдый. Я начал медленно гладить.
Член начал вылезать из-под резинки. Я аккуратно приспустил ему резинку, освобождая его полностью. На лобке только-только пробивались редкие, мягкие волосики.
Я обхватил его рукой и стал медленно, очень медленно гладить, то и дело поглядывая на лицо — спит ли.
Вдруг он шевельнулся, будто во сне. Я мгновенно отдёрнул руку. Санёк накрыл свой член ладонью.
И тут я понял: он не спит. Он смотрит на меня сквозь едва приоткрытые ресницы.
Я резко отвернулся к стенке, сгорая от стыда. Меня запалили. Лежал, притворяясь спящим, а внутри всё полыхало. Прошло минут десять.
Санёк тихо приподнялся, посмотрел на меня, убедился, что я «сплю», и снова лёг — теперь спиной ко мне.
Через несколько секунд я услышал тихое, едва уловимое шуршание. Он начал дрочить. Тихо, осторожно, но я слышал каждое движение.
Мне безумно хотелось повернуться и посмотреть. Но я так и не решился. То ли всё ещё горел от стыда, что меня поймали, то ли боялся спугнуть его и оборвать этот момент.
Так и лежал, слушая, как он тихо кончает рядом.
Наутро Саня вёл себя так, будто ничего и не было. Когда я спросил, как спалось, он спокойно ответил:
— Как убитый. Ничего не помню.
Сказал ровно, без улыбки, без намёка. Я молча кивнул.
Вторую ночь мы легли так же — вдвоём на кровати, за шторой. Как только мы улеглись на одеяло в одних трусах, я сразу заметил: у него уже стоял. Ткань заметно оттопыривалась. У меня от одного этого вида тоже мгновенно встал.
Он лежал открыто, не пытался прикрыться, не отворачивался. Я тоже не стал прятать свой стояк. Мы просто лежали рядом и смотрели. Я — на его бугор, он — на мой. Взгляды встречались, но никто ничего не говорил.
Потом, будто по молчаливому уговору, мы одновременно отвернулись спина к спине.
Минут десять мы лежали так, с твёрдыми членами, слушая дыхание друг друга. А потом, не сказав ни слова, оба начали дрочить. Каждый под своим одеялом. Тихо, но уже без прежней осторожности. Слышно было только шорох ткани и учащённое дыхание. Кончили. И почти сразу уснули.
Утром я проснулся на спине. Саня крепко прижимался ко мне во сне: его нога была закинута на мою, а рука лежала у меня на груди, обнимая. Он плотно прижимался всем телом, тёплый и расслабленный. От этого у меня снова начал вставать.
Но уже светало, и скоро все должны были подниматься. Я осторожно, стараясь не разбудить его, высвободился из его объятий, тихо встал, оделся и быстро вышел на улицу, на холодный утренний воздух.
Весь день я думал только о нём.
Мне очень хотелось продолжения. Хотелось прикоснуться к нему по-настоящему, без этих «случайных» касаний и притворства. Но чем больше я думал, тем сильнее становился страх.
А если он отреагирует плохо? А если Пашка или кто-то другой нас запалит? А если потом всем расскажет? Нам же ещё два месяца здесь жить… Что скажут остальные пацаны? А если это дойдёт до школы? До родителей?
Страх перемешивался с возбуждением. Особенно, когда я видел, что Саня и не думает уходить с нашего общего ложа. Он по-прежнему ложился рядом со мной, будто так и надо.
Что он сам обо всём этом думал — я не знал. И от этого было ещё тревожнее и слаще одновременно.

* * *

На третий день всё изменилось. Паша, его младший брат Юра и Маша собрали палатки и ушли жить на болото. Мы с Саньком остались в избе совершенно одни.
В третью ночь я наконец решился.
Мы легли как обычно — в одних трусах, поверх одеяла. Я дождался, когда его дыхание станет ровным и глубоким (или когда он сделает вид, что уснул). Сердце колотилось так, что казалось, он его слышит.
Я осторожно протянул руку и провёл ладонью по его трусам. Член уже стоял колом, твёрдый и горячий. Я медленно стянул резинку вниз, так что головка полностью вылезла наружу. Наклонился и взял её в рот.
Вкуса почти не было и никакого отвращения. Я начал тихо, очень осторожно сосать, стараясь не разбудить его, если он действительно спит.
Дыхание Саши быстро стало прерывистым, более глубоким. А потом я увидел, как он сам протянул руку, полностью стянул с себя трусы, полностью освободив свой член.
Он не спал. Он просто лежал с закрытыми глазами и молча наслаждался.
Страх и стыд куда-то исчезли. Я вошёл в раж. Уже не скрываясь, я взял его глубже, работал языком, сосал всё увереннее и жаднее. Саша тихо, сквозь зубы выдыхал, иногда едва слышно постанывал.
Когда он кончил, его сперма оказалась неожиданно сладковатой. 
Как только он отдышался, Саня молча натянул трусы обратно и отвернулся ко мне спиной, не проронив ни слова. Я сделал то же самое — повернулся к нему спиной. 
Утром он снова вёл себя так, будто ничего не произошло. Ни намёка, ни взгляда, ни улыбки. Обычный Саня. Обычное утро.
Я не знал, как теперь с этим жить.
Всё уже случилось. Он знал обо мне всё. Я знал, что ему это нравится. И при этом мы оба делали вид, что ничего не было. Классическое «don’t ask, don’t tell». Не спрашивай — не говори.

* * *

Два дня я ничего не предпринимал. Просто лежал рядом с ним ночью и молчал. Страх и неопределённость всё ещё держали меня. Мы спали спина к спине, будто ничего никогда не происходило.
На третий день мы работали в поле — размечали участок под паспортизацию. Солнце припекало, вокруг пахло травой и землёй.
Вдруг Санёк сзади набросился на меня, повис на спине и попытался повалить. Я упал на траву, а он сразу оказался сверху, прижимая мои руки к земле. Мы оба тяжело дышали. Я почувствовал, как у меня мгновенно встал. Судя по тому, как он прижимался, у него было то же самое.
Я вырвался, перевернулся, и он плюхнулся на траву рядом со мной. Мы лежали минуту, тяжело дыша, глядя в небо.
И тогда я тихо произнёс ту самую фразу, которую когда-то слышал от других:
— Ну что… вздрочнём?
Саня не раздумывал ни секунды. Он быстро расстегнул пуговицы на своих камуфляжных штанах, стянул их вместе с трусами до колен. Его член резко выскочил наружу и встал торчком, твёрдый и напряжённый — «стойкий оловянный солдатик».
Я сделал то же самое.
Мы лежали рядом на траве и дрочили, глядя друг на друга. Это зрелище — его рука на своём члене и мой взгляд на нём — заводило обоих ещё сильнее. Мы кончили, стараясь попасть в траву, чтобы не запачкать штаны.
Когда дыхание немного выровнялось, я тихо спросил:
— А тебе понравилось той ночью? Ты же не спал тогда?
Саня посмотрел на меня, немного помолчал и просто кивнул. Ничего не сказал, но кивнул. С этого момента всё изменилось. Наши отношения вышли «в открытую».
Теперь мы уже не притворялись. Были долгие поцелуи в засос, когда мы оставались одни в избе. Была взаимная дрочка — и в кровати под одеялом, и в поле, спрятавшись в высокой траве. Были жаркие, неловкие, но всё более смелые прикосновения.
В один из дней он решился взять меня в рот. Сначала немного поартачился, покраснел, сказал «ну не знаю…», но потом всё-таки наклонился и сделал. Неумело, но очень старательно. А потом мы начали делать это взаимно при возможности, чередуя с дрочкой.
С каждым днём я чувствовал, что влюбляюсь в него по-настоящему. 

* * *

Мы продолжали жить так, будто ничего вокруг не существовало, кроме нас двоих. Работу, конечно, никто не отменял: мы описывали местность, ходили с компасом и блокнотами, купались в холодной речке и там же стирали вещи хозяйственным мылом. Всё делали вместе — от рассвета до заката.
Иногда просто гуляли по лесу, наслаждаясь свободой и тишиной.
В один из дней мы набрели на большой малинник. Ягоды были крупные, сладкие, и мы жадно ели, перепачкав руки и губы соком. Вдруг прямо передо мной, в полутора метрах, я увидел круглую коричневую меховую задницу высотой примерно полметра. Медвежонок стоял спиной ко мне и что-то сосредоточенно жевал.
Я мгновенно замер.
Я знал: где медвежонок — там обязательно рядом и мать.
Быстро, но осторожно обвёл глазами кусты и в пяти метрах от нас увидел огромную, больше полутора метров в холке, бурую задницу медведицы. Она тоже стояла спиной, спокойно объедая малину.
В тот момент я понял: если она нас заметит — это конец. Медведица с медвежонком в дикой природе — это гарантированная смерть.
Но я помнил, что медведи плохо видят и плохо слышат, зато отлично чуют запахи. Нам повезло: ветерок дул в нашу сторону, унося наш запах от них.
Я медленно попятился, не отрывая глаз от медведицы. Потом повернулся к Саньку, приложил палец к губам — «тихо» — и второй рукой указал на огромную бурую тушу.
Саня всё понял мгновенно. Глаза у него стали размером с блюдца.
Мы начали осторожно отступать назад, шаг за шагом, стараясь не хрустнуть ни одной веткой. Как только вышли из малинника на открытое поле, сорвались с места.
Мы никогда в жизни так не бегали.
Мы летели по кочкам, через высокую траву, через канавы — три километра поля преодолели за считанные минуты. Бежали и орали на всю округу, срывая голоса:
— Медведь!!! Медведица с медвежонком!!!
В деревню влетели совершенно мокрые, запыхавшиеся, с колотящимися сердцами. Только там, уже среди своих, мы наконец остановились, согнулись пополам и начали хохотать от пережитого ужаса и облегчения.

* * *

За два месяца мы собрали огромный гербарий — толстую папку, набитую высушенными растениями. Исписали целую тетрадь на 96 листов: координаты, квадраты, описания ареалов, численность и состав флоры. Всё выглядело очень серьёзно и научно.
На самом деле эта работа была для нас скорее формальностью — нужно же было хоть чем-то отчитываться перед теми, кто нас сюда отправил. Мы честно ходили по полям и лесам с блокнотами, собирали растения и делали записи, но мысли наши были совсем в другом месте.
Наши дни и особенно ночи занимало совсем иное.
Когда наконец вернулся Пашка с болота вместе с Юрой и Машей, он сразу заметил перемену. Мы с Саней теперь постоянно были вместе, почти не разлучались. Пашка, как и раньше, не удержался и начал подкалывать:
— Ну что, голубки, как дела?
Раньше мы бы засмеялись и подыграли. Теперь же мы оба резко покраснели. Щёки горели. Шутка уже не казалась смешной — она вызывала только стыд и неловкость.
Мы переглянулись и почти одновременно ответили:
— Слушай, Паш, отвали со своими глупыми шутками. Надоело уже.
Тон вышел жёстче, чем мы планировали. Пашка удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. С тех пор подколки про «голубков» прекратились. Совсем.

Мы вернулись в Москву в конце августа.
Перед отъездом мы с Саньком всё-таки обменялись телефонами. Я аккуратно записал его номер на маленьком листочке и положил в карман камуфляжной куртки, явно рассчитывая на продолжение.
Дома мама, как обычно, собрала всю грязную одежду и закинула в стирку вместе с камуфляжем. Листочек с телефоном превратился в кашу. Контакт был безнадёжно потерян.
Я надеялся встретить его в «центре» на занятиях, но Саня туда больше не приходил.
Прошёл месяц. И вдруг он позвонил сам.
Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я услышал его голос. Мы договорились о встрече.
Мы увиделись на нейтральной территории — возле метро. Саня выглядел немного грустным и серьезным. Он сразу сказал, что родители получили новую квартиру в другом районе, и теперь он переехал. Ходить в «центр» больше не сможет.
Мы постояли, поболтали ни о чём: о школе, о лете, о каких-то пустяках. Говорить было легко, но неловко. Идти нам было совершенно некуда. У меня дома — родители, у него — тоже. 
Так и разошлись. Обнялись на прощание как-то скованно, почти по-братски. Он ушёл в одну сторону, я — в другую.
Больше он мне никогда не звонил.
Я пришёл домой в совершенно расстроенных чувствах. Лёг спать рано, часов в девять вечера, и проспал до самого утра тяжёлым, беспокойным сном.
Внутри меня всё перемешалось: нежность и влюблённость, которые я успел к нему почувствовать, горькое разочарование, обида и полное непонимание самого себя.
В какой-то момент я начал себя обманывать. Убеждал, что всё то лето было просто случайным баловством, мальчишеским экспериментом, который ничего не значит. Что это было «не серьёзно». 
Дальше началась обычная школьная рутина девятого класса: уроки, домашние задания, подготовка к экзаменам. Дни были забиты до отказа, и воспоминания о Саше и том лете уходили всё глубже.
Они всплывали только ночью, перед сном. Когда свет уже был выключен, а усталость наваливалась на плечи, я лежал в темноте, закрывал глаза — и передо мной снова возникало то лето.
Тогда я тихо дрочил, вспоминая его тело, его член, его дыхание, и только после этого наконец засыпал.

Мне пятнадцать. Экспедиция

Девятый класс я закончил почти отличником. По большинству предметов у меня стояли пятёрки, только по химии, русскому и литературе — твёрдые четвёрки. Химия мне никогда особенно не давалась.
Экзамены я сдал на отлично. Особенно запомнилась математика: я решил все варианты так чисто и быстро, что учителя сами списывали у меня ответы, чтобы потом дать их другим ученикам. Я был не хуже Пашки, а может, даже чуть лучше.
Сам Пашка в этом году заметно сдал. Из круглого отличника он превратился в обычного хорошиста, а в годовом табеле у него появились даже две тройки — по химии и математике. Пубертат ударил по нему довольно сильно. К тому же у него вышел серьёзный конфликт с математичкой — той самой жирной тёткой, которая одновременно была завучем. При том, что знания у него формально тянули на четвёрку, она поставила ему тройку из принципа. К счастью, экзамен по математике он сдал на отлично, и в итоге в аттестат ему вывели четвёрку.
Так мы перешли в десятый класс.
Наступило лето. Мне исполнилось пятнадцать, и я снова поехал в экспедицию. От прошлого лета остались тёплые, немного щемящие воспоминания, и я ехал с лёгким волнением.
На этот раз я уже не был новичком и не повторял прошлогодних ошибок. Взял нормальное полотенце для речки, не набрал с собой продуктов в два раза больше, чем нужно. Теперь я знал: достаточно взять деньги — и раз в две недели можно сходить в ближайшее село в пятнадцати километрах или съездить в Старую Русу и затариться там.
Примерно через месяц после начала экспедиции мы стали делать такие вылазки регулярно. Выходили из лагеря в два-три часа ночи и шли в полной темноте до первого автобуса в шесть утра. Поначалу было очень страшно: в лесах вокруг выли волки, и их протяжный вой разносился в тишине особенно жутко. Самого зверя мы ни разу не видели, но на всякий случай всегда брали с собой ножи и топоры.
Почему-то я каждый раз сам напрашивался на эти ночные походы за провизией.

* * *

В этом году я решил пойти жить на болота вместе с Пашкой, его младшим братом Юрой и Машей — «боевой подругой» Паши.
На болото нужно было идти именно в кедах, а не в сапогах. Когда ступаешь по мягкому, качающемуся зелёному ковру из мха и мелких кустиков клюквы, в сапогах ты обязательно где-нибудь зачерпнёшь воду. Поэтому проще сразу смириться с мокрыми ногами. Кеды нужны были только для того, чтобы не порезать ступни о торчащие ветки, которые коварно вылезали именно там, где ты ставил ногу на этот зыбкий, колышущийся ковёр.
Болото встречало своим особым, ни с чем не сравнимым запахом. На многие километры вокруг стоял тяжёлый, густой аромат багульника. В Новгородской области болота — это огромные, многокилометровые открытые пространства. Воздух здесь был спёртый, пропитанный запахом гниющего ила, мокрого мха и багульника. Концентрация этого запаха была такой, что любая церковь, наполненная ладаном, или буддистский храм позавидовали бы.
Дышать было тяжело, но это ещё полбеды.
Главной напастью были не комары, а слепни. Огромные, размером с фалангу пальца, наглые и кровожадные. Они налетали целыми тучами и покрывали камуфлированное тело ровным, шевелящимся слоем. Не один, не два — сотни, иногда казалось, что тысячи.
Чтобы защитить хотя бы лицо, мы брали специальную сетку с крупной ячейкой в один сантиметр и густо пропитывали её старым, белым, густым репеллентом. Сетку фиксировали на кепке, а низ тщательно заправляли в воротник куртки. Идти пять километров в такой «маске», вдыхая едкую химическую смесь вперемешку с болотным воздухом, было настоящим испытанием.
Мы двигались по узкой тропе. Справа и слева — бескрайнее болото и мелиоративные каналы, пересекавшие местность каждые двадцать метров. Ноги утопали в мху, кеды хлюпали водой.
В конце пути нас ждал небольшой островок твёрдой суши — настоящий оазис среди трясины. Там рос редкий сосновый лес с одинокими берёзами. И, что самое главное, там почти не было слепней.
Именно здесь мы и разбили наш палаточный лагерь.
По дороге к лагерю мы видели много интересного. В мелиоративных каналах плескались бобры, а у берез и сосен стволы были странно ободраны и снесены почти до половины. — Медведи, — коротко пояснил Пашка.
От нас в разные стороны то и дело шарахались зайцы, мелькая белыми «зеркалами» хвостов в высокой траве.
Когда мы наконец дошли до острова, сразу поставили палатку, развели костёр. Пашка набрал воды из канала. Мы сварили суп из пакетиков и заварили чай. Вода на болоте имела свой особый привкус — тяжёлый, йодистый. Сначала её приходилось фильтровать через марлю, потом кипятить несколько минут в котелке. Марля быстро забивалась и приходила в негодность, поэтому вскоре мы перешли на более практичный способ — фильтровали воду через наши камуфлированные кепки. После этого их можно было быстро вытряхнуть и надеть обратно.
Поужинали легко, на десерт разломали шоколадку. Часов в девять уже полезли в палатку обустраиваться на ночь.
Пока мы укладывались, к костру на огонёк вышла лиса. Постояла немного, внимательно посмотрела на нас жёлтыми глазами и бесшумно растворилась в темноте.
Я лёг у самой стенки палатки.
Проснулся я рано утром от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в спину через ткань. Тычки продолжались несколько секунд, потом прекратились. Я осторожно приоткрыл молнию и выглянул наружу.
В нескольких метрах от палатки стоял небольшой медведь. Он спокойно обнюхивал наши рюкзаки с продуктами.
Сердце ушло в пятки. Я мгновенно закрыл молнию и начал будить остальных, шепотом, срывающимся голосом:
— Там… медведь… снаружи медведь!
Мы замерли в растерянности. Природный страх сковал всё внутри. Не зная, что делать, мы начали орать во всё горло и изо всех сил стучать кулаками по стенкам палатки, чтобы она раскачивалась и шуршала.
Палатка была выше медведя метра на полтора, и, видимо, медведь решил, что это какой-то огромный и очень странный зверь. Он испугался и быстро убежал в лес.
Мы ещё несколько минут сидели внутри, прислушиваясь, потом осторожно выбрались наружу. Вокруг было тихо. Ни медведя, ни даже его следов.
Пока мы завтракали йодным чаем с бутербродами, метрах в пятидесяти от нас спокойно прошла олениха с двумя пятнистыми детёнышами. И только тогда до нас наконец дошло: мы поставили палатку прямо на звериной тропе, по которой животные ходили на водопой.
Решили проблему самым простым и древним способом — пометить территорию. Мы пили чай и по очереди ходили «ставить метки» вокруг лагеря. Обходили периметр, оставляя свои следы.
Весь день прошёл в таком странном, но эффективном занятии.
Видимо, это действительно сработало. Уже на следующий день зверьё изменило маршрут и стало ходить на водопой в стороне — примерно в километре от нашего лагеря.
Я занимался паспортизацией растений и собирал гербарий, а Пашка с головой ушёл в свою стихию — собирал насекомых и червей в болотном мхе и иле. Юра с Машей помогали ему: просеивали мох и ил через мелкую сетку, выискивая всякую живность. Как оказалось, Пашу и Машу связывало далеко не только «боевая дружба».
Однажды вечером мы с Юрой вернулись с заготовки дров и услышали из палатки вполне красноречивые звуки. Пашка и Маша занимались сексом, причём довольно активно. Мы тихо сели у костра и, еле сдерживая смех, переглядывались, стараясь не шуметь и не мешать им.
Когда Пашка наконец вылез из палатки, растрёпанный и с красными щеками, он увидел наши физиономии и сразу всё понял. Мы из последних сил давили в себе хихиканье.
Он сделал серьёзное лицо, хотя сам еле сдерживал улыбку, и спросил:
— А что такого-то?
Потом, не дожидаясь ответа, быстро добавил:
— Дрова-то принесли?
— Принесли, — ответили мы, еле сдерживаясь.
— Ну и хорошо, — кивнул он и пошёл к костру как ни в чём не бывало.
В другие дни Пашка иногда прямо просил нас:
— Слушайте, сходите куда-нибудь на пару часов, нам с Машей нужно… ну, вы поняли.
Мы не возражали и относились к этому с полным пониманием. Пока они уединялись в палатке, мы с Юрой уходили гулять по лесу, валяли дурака, болтали обо всём на свете или совмещали приятное с полезным — заготавливали дрова.
Так мы с младшим братом Паши заметно сдружились.
Прошёл месяц. Припасы закончились, и мы, грязные, не мытые уже целый месяц, решили идти обратно на «базу» — в деревню.
Пришли мы туда уже под вечер. От нас разило так, что, наверное, даже бомжи с вокзала могли бы позавидовать. Хотя сами мы этого запаха почти не замечали — он полностью перебивался густым болотным духом багульника, ила и мокрого мха.

* * *

Глеб затопил баню ещё днём. Весь вечер она медленно прогревалась. Баня была «почёрному» — старый сруб, в котором у правой стены стояла массивная каменка. Сначала помещение раскалялось почти до восьмидесяти градусов, потом, когда дрова прогорали, в потолке вынимали паклю, и густой дым уходил вверх. Оставался чистый, тяжёлый жар, в котором уже можно было нормально дышать.
Когда совсем стемнело, на небе выкатилась полная луна и ярко зажглись звёзды. Часов в одиннадцать мы разделись догола и все вместе пошли в баню: Пашка, Юра, я и Маша.
Мы парились около получаса. Пот лил градом, смывая с нас месячную болотную грязь. Мы хлестали друг друга вениками, смеялись, охали от жара. В полумраке бани я невольно сравнивал тела. Девичье тело Маши оставляло меня совершенно равнодушным — я просто не хотел на него смотреть. А вот взгляд всё время возвращался к Юре. К его стройной фигуре, к гладкой коже, к линиям мышц, которые проступали в отблесках каменки. Я чувствовал, что возбуждаюсь, и резко отводил глаза, прогоняя мысли.
Когда мы достаточно разогрелись и пропотели, то в полной темноте, освещённые только луной, выбежали из бани и с разбега плюхнулись в холодную, быструю речку. Такого глубокого, сладкого расслабления я не испытывал никогда в жизни.
Мы полежали в воде, наслаждаясь контрастом жара и ледяного холода. Потом начали баловаться: брызгаться, нырять, смеяться.
Я подплыл к Юре сзади, как крокодил, обхватил одной рукой за грудь, второй — за живот и крепко прижал к себе, собираясь «утопить». Мы вместе ушли под воду. Я продолжал держать его плотно, чувствуя тепло его разгорячённого после бани тела даже в ледяной воде.
Мы вынырнули. Пока хватали ртом воздух, в свете луны я увидел, какая у него бархатная, загорелая кожа. И в этот момент у меня случилась мощная, почти болезненная эрекция — такая сильная, какой давно не было. Мой твёрдый член упёрся ему сзади.
Юра явно это почувствовал.
— Отстань, педик, — тихо, но жёстко сказал он.
Я мгновенно отпустил его. Он молча поплыл к берегу.
Я отплыл подальше, лег на спину и остался лежать на поверхности воды. Стояк всё ещё не спадал, и выходить на берег с ним было нельзя — слишком палевно.
Я смотрел на звёзды, на яркие созвездия, а в голове крутилось только одно слово — «педик».
И вдруг всё встало на свои места.
Я лежал в ледяной воде, смотрел в ночное небо и впервые в жизни честно сказал себе правду:
«А ведь это моё. Мне нравятся мальчики. Меня возбуждают именно они. Их бархатная загорелая кожа. Этот лёгкий пушок на шее. Их запах. Их тела. Димка… Саша… а сейчас — Юрка. Всем им было по тринадцать лет. Я был и младше, и старше их…»
С того момента цифра «тринадцать» навсегда стала для меня одной из самых волнующих.
Со временем диапазон немного расширился — и в меньшую, и в большую сторону. Но именно тогда, в ту ночь, в ледяной речке под полной луной, я окончательно осознал и принял себя. Принял себя таким, какой я есть.

* * *

С Юрой мы больше никогда не обсуждали тот случай в реке. Для него, похоже, он прошёл совершенно незамеченным — он просто забыл об этом уже через час. А я не забыл. За всю сознательную жизнь я вспоминал ту ночь десятки, если не сотни раз. Именно она стала для меня настоящей поворотной точкой.
Вернувшись в Москву, я продолжал дружить с Пашкой и его младшим братом. При этом к Юре я начал испытывать гораздо более тёплую и глубокую симпатию, чем к самому Пашке. Через два года наши с Пашей пути окончательно разошлись. Я поступил в технический университет, а он пошёл в педагогический и позже вернулся работать в тот самый детский юношеский центр, где мы когда-то занимались.
С Юрой мы поддерживали дружбу ещё несколько лет — до самого его окончания школы. Я даже приходил к нему на выпускной уже будучи студентом и выступил в роли фотографа, чтобы оставить им семейные снимки на память.
Если бы не то ночное осознание в реке, возможно, я бы и попытался когда-нибудь приблизиться к нему ближе. Но внутри уже всё изменилось. Осознание скорее мешало, чем помогало. В голове до сих пор звучал его тихий, жёсткий голос: «Отстань, педик». Поэтому моя симпатия к Юре так и осталась исключительно платонической, тёплой и немного грустной.
А в семнадцать лет у меня появился первый настоящий «мальчик» — двенадцатилетний Толик. Мы любили друг друга искренне и сильно. Мы были вместе целых три года, но, как это ни странно, всё самое важное, между нами, тоже происходило только летом.
Лето вообще занимает в моей жизни какое-то особенное, почти магическое время. Последние тридцать лет все мои длинные, настоящие отношения почему-то всегда начинались именно летом. Сейчас весна. Скоро снова лето…

 

IAS©2026