Тихо над городом нашим зажглась
Звездная россыпь…
Кажется нынче, что каждый из нас
Сильный и взрослый.
Слышится эхом из дальних годов
Снежная вьюга…
Не потерять бы серебряных слов
«Друг» и «подруга».

Пусть испытают на мужество нас
Люди и звезды,
Добрые ветры и огненный час,
Сказки и проза...

Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения СССР

 

 

            На наших равнинах тогда собиралась осень. С городских улиц не пропадали зонтики, на заводах продували отопление, дети печально снимали с полок учебники. В деревнях вдруг проскакивали погожие деньки.
Богатырь Святослав, заметив полуразмётанный стог, улёгся под синее небо с одиноким солнцем. Облака плыли медленнее спутников, а на земле царила тишина.
На тропинке, ведущей к колодцу, появилась невысокая фигурка в платьице. Русоволосая девочка приплясывала с ведром. Она, развлекая сама себя, закинула ведро за спину, согнулась, сгорбилась и уморительно ковыляла, опираясь на невидимую клюку.
«Бабка её», подумал Святослав, невольно улыбнувшись, «а это кто?» Девочка теперь приставила ведро к животу, выступала важно, отдувалась и делала значительной рукой знамения. «Поп их, никак!»
У Святослава стала радостно разгоняться кровь и ему захотелось соединиться с девочкой. Та между тем вновь сменила образ, надев ведро на голову, растопырив руки как бы с мощными плечами и растерянно спотыкаясь во все стороны. Это у неё вышло смешнее всего, но Святослав прикусил язык, потому что узнал себя.
Он нахмурясь вспомнил, как прибыл сюда после аварии на своём корабле. Скафандр был весь залит охлаждающей жидкостью, и Святослав вслепую ступал по незнакомой поверхности, стремясь побыстрее отойти от дымящейся ракеты.
Как ни странно, его возбуждение не пропало. Он поднялся с сена, добрался до тропинки и крепко сжал ведро обеими руками. Девочка замерла, потом присела, мельком глянула и отпрыгнула назад. Её глаза горели, она зарумянилась и упёрла кулаки в ситцевые бока.
- А хорошо у тебя получается, дочка! - произнёс Святослав.
- Что?
- Да вот изображать.
Девочка отчего-то смутилась, совсем покраснела, но пересилила себя и вскрикнула:
- Вещь отдавайте!
Святослав пожал плечами и протянул девочке недавний скафандр. Она его схватила и поспешно направилась к колодцу, стараясь выступать чинно, опустив глаза с длинными ресницами долу. Святослав её сопровождал.
- Вы космонавт? - наконец спросила она, помолчав.
- Да. Богатырь. А как тебя зовут?
- Иванушкой.
Пришла очередь Святослава держать себя в руках. Он, жмурясь на солнце, крутил железную ручку и переспрашивал:
- Что ж, Иван, ты всё время так ходишь?
Тот, ловя цепь из колодца, отвечал в образе девочки, что перед ним уже идут шесть старших сестёр, а он в семье седьмой ребёнок, а донашивать сестринские платья ему кажется делом привычным, а родители в нём души не чают, а сёстры тоже любят, а он их за это веселит, а односельчане его тоже любят.
- А скоро Вы полетите? - сказал Иванушка, теребя подол.
Святослав, уже разобравшийся в поломке корабля, думал было тянуть с ремонтом, чтобы задержаться до зимы и забыть побольше своих подвигов во вселенной, наслаждаясь покоем в комнате с янтарным блеском. Однако только что состоявшееся приключение потрясло его. Он не понимал, как мог довериться глазам и принять мальчика за девочку. Он также не мог взять в толк, почему его хуй, вставший на девочку, продолжает стоять теперь уже на мальчика.
- Совсем скоро, - сурово промолвил он, переливая воду из полного в порожнее.
- А может такое быть, что Вам вдруг нужна дружина? - Иванушка подставил свои голубые глаза, и Святослав согнул ручку.
- Да что ж я, князь, что ли? Зачем мне дружина в космосе?
- Ну как же! - Иванушка разгорячился, уже не шутил. - Вдруг корабль опять задымит! А с дружиной Вам быстрее всё устроить. Ну, не хотите дружину, возьмите отряд.
- Ну что отряд!
Мальчик топнул ногой. Тонкий ситец взметнулся волной выше колен и плавно откатился вниз. Святослав простонал.
- А возьмите тогда десяток, - не отступал Иванушка.
- Да куда столько!
Мальчик сжал кулаки, вытянулся во весь свой рост и решительно сказал:
- Возьмите меня с собой!
Святослав раскрыл рот и ошеломлённо тёр виски. Он многое уже пережил, участвовал во многих сражениях и привык воспринимать любые события как вступление к очередному подвигу. Сейчас он как раз и был занят тем, что пытался взять себя в руки, обратившись ко всему своему космическому опыту, чтобы хоть как-то объяснить себе этого мальчика.
Вскоре мысли его прояснились, как поверхность воды, и взор засверкал привычным светом.
- А вот мальчик мне как раз нужен для нового подвига, - промолвил богатырь, примирившись с судьбиной.
Иванушка заскакал козликом вокруг колодца. Он подбежал к Святославу, опять вытянулся и застыл, вверяя себя высшему предназначению.
Святослав размышлял, с чего начать подвиг.
- Вольно! - приказал он. - Для начала надо бы отлить.
На лице мальчика промелькнуло разочарование, но он, по-видимому, быстро уговорил себя, направляясь за Станиславом в рощу неподалёку.
Берёзы уже сильно пожелтели и теперь их плакучие ветви золотились в солнечных лучах, колеблемые тихим ветром. Вздымая опавшую листву, богатырь подошёл к кряжистому белому стволу, освободил свой хуй и начал отливать своё собственное золото куда-то к корням.
Иванушка смотрел с завистью и страхом на золотые брызги, приседая, подтягивая платье и увлажняя листья прямо перед собой. Он думал, что придёт время и его писька превратится в хуй точно так же, как тонкая нежная поросль понизу берёзовой рощи однажды вырастет в толстый высокий ствол.
Они вернулись в деревню, и Святослав поговорил с отцом Иванушки и шестерых сестёр. Кузнец Василий с радостью говорил:
- Его надо в ежовых рукавицах держать, уж таков пострел! Миндальничаем с ним и я, и мать. Да и дочки мои вон как разукрасили его. А ежели Вы ему строгость преподадите, он и человеком станет, и Вам благодарен будет. Летите с Богом!
Так Иванушка стал оруженосцем. Богатырь справил ему одежду в портновской установке: очень короткую облегающую куртку и трико с высокими вырезами по бокам, оставляющее ноги голыми. Иванушка ходил теперь по округе, сверкая голыми ягодицами, в высоких узких сапогах и смотрелся космически красиво.
Корабль вылетел на следующий день. «Полетим прежде гагаринским путём», объяснил Святослав мальчику, управляя приборами, и корабль стал наматывать витки вокруг Земли. Иванушка прильнул к окну.
- Видишь, вода и земля? - Святослав вышел в середину.
- Да, - восхищённо выдохнул Иванушка.
- Так и устроен наш мир. Смотри, независимо от положения всех этих крупных частей земли, очевидно, что все они разъехались из одной точки. Их можно было бы сложить обратно, вон края как подходят друг к другу. И если бы земля была единой, возможно, нам бы удалось избежать многих войн.
Иванушка, встрепенувшись в начале речи богатыря, поворотился было, но не утерпел, вновь уткнулся в окно, однако лопатки его восторженно подрагивали под тонким трико. Он обернулся, скашивая всё же глаза на двигающиеся материки, и почтительно сказал:
- Почему Вы воюете отдельно, как богатырь, а не под командованием князя?
Святослав продолжил учить:
- Люди, в сущности, те же животные. Видел, как звери сражаются между собой за пищу? Так и человек изобретает себе новое и новое оружие, чтобы нападать, и изобретает новые и новые доспехи, чтобы обороняться.
Человек изобрёл деньги. Зачем отнимать у других пищу, если можно отнять посуду, утварь, орудия труда, украшения, - вообще что-то ценное? А если у вещи есть ценность, то её можно выразить через деньги. И тогда можно уже отнимать у других деньги.
Всегда найдутся люди, у которых что-то получается лучше других. Вот отец твой умеет ковать железо, а другие — нет. Так и воевать умеют люди определённые; они и становятся князьями. Однако в основе княжеской войны лежит любовь к деньгам. А в основе богатырской войны лежит любовь к правде.
- Любовь к правде, - повторил Иванушка, стараясь запомнить. - А в чём правда?
Святослав помолчал, словно прислушиваясь. Прислушался, улыбнулся и ответил:
- В чём отличие человека от животного? Почему человеком стал не слон, не кит, а именно обезьяна?.. Обезьяна лучше других животных изобретала оружие, потому что взяла камень, чтобы его бросать; взяла в руки палку, чтобы ею бить. Обезьяна стала думать, как лучше воевать. Оттого, что она думала, она поняла саму себя. Другие животные не думают и себя не осознают. А обезьяна, можно сказать, выделилась изо всей земной природы. И испугалась. Ведь остальные животные ведут себя смирно, а потому им нечего стыдиться своих поступков. Обезьяна вдруг поняла, что нарушила земной порядок; это понимание вызвало у неё чувство вины. Нарушение любого порядка обусловливает вину. Вина — это нарушение правды. Что теперь делать? Заглаживать вину. Как? Обезьяна попыталась вернуться с покаянием в природу, но было уже поздно, потому что человек не может уже вернуться туда, откуда вышел; человек может двигаться только вперёд.
Мальчик с раскрытыми глазами слушал объяснения Святослава. Святослав чувствовал, что Иванушка уже на границе своих возможностей, его ум переполняется, и тогда он опустил мальчика с небес на землю:
- Ну, видишь ли ты нашу страну?
Несколько витков прошло в изучении стран.
- Правильно, наша страна Россия — самая большая в мире, - говорил Святослав. - А вон тот маленький остров — Британия. На этих двух точках и зиждется современный мир. Британия воюет с Россией, а остальные могут лишь принимать ту или другую сторону.
В сущности, и англичане, и русские мало чем отличаются друг от друга, но раз уж мы русские, то правда на нашей стороне. Мы русские и поэтому мы победим. Впрочем, англичане считают точно так же, что правда на их стороне. Я предполагаю, что причиной такого единодушия могут быть викинги.
В разные эпохи в войне добивались успеха разные народы: то персы, то эллины, то римляне, то монголы. Варяги оказались на таких землях, где было сложно получить достаточно пищи. И если для других народов война была не единственным способом утолить голод, потому что можно было ещё и пахать, сеять, жать, молотить, молоть и печь хлеб, - то викинги вынуждены были воевать со всем миром, чтобы не умереть с голоду. Как бы там ни было, но военные умения викингов были у них в крови. Как известно, славяне позвали варягов себе в князья. Поскольку викинги передвигались по миру на гребных кораблях, то и называли они себя словом «гребцы» то есть «русь». Отсюда и наше имя «русские». Потом и Британский остров был завоёван викингами. Как видно, в основе и у британцев, и у русских находится варяг. Оттого британцы и русские никогда не уступят друг другу, что это один и тот же викинг, и разделиться он не может.
- А как английские обезьяны заглаживают свою вину перед правдой? - поднял вопросительную руку Иванушка.
Святослав расхохотался.
- Как? Да вот так, проповедуют теорию Дарвина. Нет, мой юный друг, нельзя делить обезьян по национальному признаку, это расизм какой-то неумный. Согрешили все, как известно. И все как один признали Бога.
- Так Бог и есть — правда?
- Да. Предположим, я — корова.
Мальчик звонко рассмеялся. Богатырь продолжал.
- У меня рога и вымя, я ем траву и я не беру в руки палку, чтобы нарыть себе побольше этой травы. Да мои копыта ещё и далеки изрядно от того, что мы называем руками. Я послушен миропорядку, не думаю ни о каком Боге, просто смирно делаю то, для чего и создан. Обезьяна же, выйдя из природы и приобретя мышление, осознала, что время разделилось на вчера, сегодня и завтра. Для коровы такого деления не существует, она живёт в вечности и, даже умирая, не особенно-то и осознаёт свою смерть, прямиком топая в свой коровий рай. А обезьяна сразу же столкнулась с вопросом «что было до моего рождения и что будет после моей смерти?» Корова так не ставит вопрос, поскольку вообще вопросов своему создателю не ставит никаких. А человек ставит. И понимает, что никакой власти у него нет над рождением и смертью. Какой бы власти ни добились викинги над русскими и британцами, но они не в состоянии повлиять на своё рождение и на свою смерть.
Осознание своего бессилия в этой области приводит человека к признанию власти кого-то более могущественного. Это и есть Бог, то есть всемогущий. И главная цель существования человека с этого мгновения состоит в познании Бога.
Таким образом, если бы я был коровой, я бы и князю служил, и крутился бы в этом мире по-мирски, и бросало бы меня то в русский патриотизм, то в патриотизм английский, то ещё в какие-нибудь глупости, вызванные любовью к деньгам.
А я богатырь. И знаю, за что воюю.
Иванушка сидел у окна и размышлял.
- Бог же вроде и не русский, и не английский, а жидовский? - наконец произнёс он.
- А жиды что, не люди, что ли? - сказал Святослав. - Они же не всё время были жидами. Обычный семитский народ, что аккадцы, что халдеи, что арабы. Все увлекались писаниями шумеров. Шумеры же не жиды! Все там на Востоке читали эти шумерские писания, но только один народ вдруг вскочил, пошёл в пустыню, заключил договор с Богом и перестал поклоняться обычным семитским богам. Так и стали жидами. Все вокруг семиты, а они вдруг — антисемиты.
Ведь познание Бога человеком так и идёт: вначале человек обожествляет природу, полагая, что природный порядок и есть сам Бог. Затем человек, глядя на своих многочисленных князей, переносит этот образ в небо, решая, что и богов столько же много, как и князей. Наконец, является пророк, который объявляет Бога единым. В Египте такое произошло, когда один фараон установил почитание только одного Бога. Фараон умер, и жрецы вернулись ко многим богам. А вот жиды крепко держатся за единство Бога, а за ними и мусульмане.
- А христиане?
- Конечно, и христиане. Жиды, которые поверили в то, что Иисус Христос — это сын Бога, и стали христианами. За ними уж и другие народы потянулись в христианство.
- Значит, Иисус Христос — не жид? - наморщил Иванушка лоб.
- Почему не жид? Обрезан, как и все жиды.
- А что это?
- Обрезание-то? Это когда на хую кожу срезают на самом конце.
Мальчик быстро сжал колени и положил на них ладони, с недоумением вскрикнул:
- Зачем?
- Чтобы кровь пролить. Без пролития крови не бывает прощения греха. И потом, обрезание — это знак, знамение. Что вот плоть обрезана, хотя и крайняя. Потому что Бог — это дух, и поклонников себе ищет в духе, а не по плоти. А так жид может сказать: вот, я уже начал отказываться от плоти, у меня есть начаток духа. Что-то в этом роде.
Но жидовский пророк, Моисей, дал жидам заповеди. Закон Божий, чтобы исполняли. А как ты будешь исполнять, если ты не ангел бестелесный духовный, а человек из плоти и крови? Твой дух одобряет заповеди, а твоя плоть делает одно зло. Всю плоть-то у себя не обрежешь! Получается, что закон ослаблен плотью. А если закон ослаблен, то он и сам близок к упразднению. Что это за закон тогда? Поэтому, когда к жидам явился Иисус Христос, он только один единственный и смог исполнить закон, потому что Иисус родился не от мужского семени у Марии, а от святого духа. Жиды, понятное дело, по зависти предали Иисуса римлянам на казнь, как бы отрезали от себя Христа, и так сын Бога оказался распят, умер на кресте, пролив свою кровь, но потом через три дня после похорон он воскрес. То есть Иисус Христос переменил жидам закон, потому что он стал священником и со своей кровью отправился на небо, и вот эту-то его жертву Бог и принял, и теперь обрезание мы делаем не на хую, а на сердце. Чтобы сердце у нас было не плотское, не каменное, а живое.
- Святослав, а мы ведь сейчас как раз на небе! - прошептал Иванушка. - Где же это всё?
- На небе, так точно. Но это небо — наше плотское, обычное. А Иисус вознёсся на небо духовное, которое не каждый увидеть может, но только если Бог даст.
Но вот что нам Бог даст, Иванушка, так это обед. Думаю, на корабле уже проголодались?
С этими словами Святослав закончил занятия и приказал выдвигаться в столовую. Иванушка, хотя и был задумчив, но повиновался тотчас же.
- Фу, опять репа! - воскликнул мальчик, сидя за столом, когда Святослав достал из печи и выставил горшки с ароматной едой.
Святослав взял ложку и звонко стукнул ею по иванушкину лбу.
- Ай! Что это Вы!
- Чтобы имел в следующий раз уважение к пище, - объяснил богатырь. - Ничего особенного у нас нет, и звать нас никак, и потому должны мы иметь благодарность ко всему получаемому.
Мальчик раскрыл рот. Он не ожидал, что богатырская жизнь включает в себя и обеды. Святослав степенно жевал и рассказывал, что это не просто пареная репа, а репа на космическом корабле, к тому же со сливками и с тушёной тыквой с яблочными дольками, а караси в сметане не только вкусны, но и полезны.
- И потом, мой юный друг, тебе надо бы подмечать, как я всё это делаю, потому что вообще-то это обязанность оруженосца — готовить, подавать, посуду мыть.
Иванушка с воодушевлением всё съел и спросил богатыря, как тут моют посуду. Святослав рассказал, предварительно притянув к себе мальчика и осмотрев его лоб, цел ли.
Остаток дня прошёл в объяснении общего устройства корабля, после чего Святослав показал своему ученику, как заваривать и подавать чай. Иванушка подавал ужин молча и с показным хладнокровием, но глаза его так и сверкали, а румянец на щеках так и рдел. Богатырь усмехнулся и объявил отбой.
- Завтра уже сядем, - сказал он, растянулся на своей постели и сразу заснул.
Иванушка лежал, думал, смотрел в окно на чёрное небо вселенной со звёздами, пока космический сон тихо не подкрался к его мальчишескому телу и не овладел им мягко, но властно.
Святослав проснулся рано, оделся, умылся и занялся приборами. Не прошло и витка, как ракета вернулась в атмосферу и пошла на снижение, совершив безукоризненную посадку за Уралом. Святослав заглушил двигатели и в тишине прокричал:
- Подъём!
Иванушка повернулся, раскрыл глаза, с удивлением оглядел помещение и, наверное, решив, что это всё ему снится, сунул голову под подушку и затих, размеренно вздымая смуглые лопатки.
Богатырь озадаченно стоял и размышлял, какие воспитательные меры применимы в данном случае, а какие — нет. Иванушка, голый, вдруг подскочил, сбросив одеяло, запрыгал на постели, размахивая писькой и руками и счастливо вопя, потом быстро встал на пол и застыл, глядя на Святослава с восторгом и ожиданием.
- Вольно, - с облегчением выдохнул тот. - На зарядку выходи!
Мальчик потянулся за одеждой, но Святослав, преодолевая жалость, велел идти как есть. Иванушка покосился на одетого командира, но преодолел стеснение и спустился по лестнице на землю.
Уральская тайга уже окрасилась в свои осенние цвета. Солнце пробивалось сквозь поредевшую листву, играя своими вспыхивающими алыми зайчиками в росной траве. Приятно пахло сыроватой растительностью. Воздух бодрил. Святослав замкнул дверь и неторопливо побежал по еле заметной тропинке, на бегу настраивая свой прибор и, не оборачиваясь, давал мальчику краткие наставления:
- Локтями не размахивать, прижать к телу. Дышать носом. Воздух полезный в лесу. Вдох-выдох, вдох-выдох! Раз-два-три-четыре! От веток и сучков уклоняемся, на сучки не наступаем.
«Не слишком ли быстро для ребёнка?», размышлял богатырь, укорачивая шаг. «Да не заморозить бы его!», приносилась к нему другая мысль, и он ускорял бег. Чтобы перебить мысли, то оправдывающие его, то обвиняющие, он вновь громко назидал:
- Раз-два, раз-два! Тяжело в учении - легко в походе! Прыжки на двух ногах, ноги вместе, начина-ай!
Святослав усердно запрыгал, желая дать своему воспитаннику пример, но сейчас же споткнулся и полетел в траву. Он, впрочем, быстро спохватился, собрался и превратил свой полёт в кувырок.
- Кувырки делаем, делаем, не ленимся!
Он встал и сошёл с тропинки, чтобы пропустить кувыркающегося оруженосца. Подождал, обернулся. Тропинка была пуста.
Богатырь посмотрел зачем-то в свой прибор, насупил брови. Но не устоял, рванулся и помчался что было сил обратно, осматривая деревья и кусты, не сломана ли ветка верным оруженосцем, схваченным в плен и влекомым помимо воли превосходящими силами противника.
За поворотом открылась прогалина, вся залитая утренним солнцем. Тихо вилась паутинка, сверкали листья кустарника. Между кедровыми соснами стоял обнажённый мальчик, уперев руку в бедро цвета испуганного богатыря, а другой рукой направляя струение из своей письки столь искусно, что на сухой прошлогодней хвое уже можно было прочитать: «Святослав».
Святослав пришёл в себя.
- Так-так! - гаркнул он. - Бойцу объявляется благодарность за смекалку и находчивость при исполнении утреннего туалета! В следующий раз ссать и срать по моей команде.
Для продолжения пробежки он пустил мальчика вперёд себя, стараясь не пялиться на мерное движение лопаток и чередующееся округление вверху лёгких длинных ног.
Они обежали ракету далеко кругом, потом ополаскивались, облачались и завтракали. Святослав раскрыл справочник по космонавигации и велел Иванушке идти собирать землянику на опушку.
- Пой только, а то, знаешь, медведи, мало ли.
Мальчик хмыкнул и ушёл; Святослав задумался над справочником. Отроческий голос звонко пел о молодых кузнецах во кузнице. Святослав размышлял, какой подвиг ему избрать. Первое, что ему приходило в голову, - это воздержание. Не прикоснуться к мальчику ни разу, поступившему к нему в оруженосцы. Смотреть на него и не видеть. Чувствовать биение своего сердца и не откликаться. Чувствовать биение своего хуя и не поддаваться. Этого ли ожидает от него Бог? Что ж, он готов. Который это уже будет по счёту подвиг в его жизни?
Пение молодого кузнеца приблизилось, раздались шаги, и Святослав обернулся. Иванушка втащил внутрь котёл, до краёв заполненный маленькими пёстрыми, стыдливо рдевшими красными ягодами. Святослав решил поупражняться в воздержании. Он рассеянно зевнул, отвернулся от мальчика и наморщил лоб над книгой, сделав пальцами неопределённый знак. Иванушка удивился, но ничего не сказал и направился на кухню.
Между тем чтение космической навигации не продвигалось нимало. Внутри у Святослава всё пламенело, голова кружилась, он глубоко вздыхал и щипал себя за бока под рубахой, не чувствуя боли. «Не сдамся», упрямо стискивал он зубы.
Внезапно свет померк у него в глазах, и одна и та же строка, по которой он бессмысленно водил глазами уже достаточно времени, - и та пропала. Иванушка, подкравшийся незаметно к богатырю сзади, крепко закрывал ему глаза горячими ладошками. Святослав замер. Он опасливо молчал, а отроческие руки уводили всё его напряжение и жжение, и к нему возвращался снова мир и покой. Это было столь хорошо, что Святослав забыл всё на свете и все почти свои подвиги. Тут в губы ему стало тыкаться что-то мягкое, и богатырь обречённо приоткрыл рот, не имея сил сопротивляться наслаждению. Вопреки его ожиданию письки, это оказалась земляника. Он покраснел сильнее земляники и осознал, что мальчик больше не держит ему глаза. Он взглянул: Иванушка кормил его с ладони.
Иванушка тотчас зарделся и вскрикнул:
- Святослав, ну зачем же ты глаза-то открыл!
Святослав вновь быстро зажмурился, и наслаждение, вспугнутое было, принеслось назад. Ягодка за ягодкой — и бытие подслащивалось, и опьянение убеждало Святослава избрать иной подвиг.
- Всё, - произнёс деловито мальчик. - Теперь можете глядеть.
Святослав дотянулся до его головы и взъерошил ему волосы на макушке. Иванушка же спросил, что делать с земляникой.
- А разве ещё осталась? - удивился богатырь. - Пошли тогда кисель сделаем.
- Фу, кис... - проговорил было Иванушка, но спохватился. - Пошли!
Варить кисель оказалось занятным делом, и мальчик сновал по кухне, как белка, выполняя распоряжения Святослава.
- Теперь его надо остудить, - коротко бросил богатырь и, видя, что Иванушка полон сил и желания эти силы употребить, объявил, - А у нас пока гимнастика.
- Да почему опять голышом-то! - топнул мальчик сапогом, получив от Святослава приказ о форме одежды для занятий.
Святослав терпеливо объяснил, что такова гимназическая традиция, пошедшая от греков: заниматься физкультурой обнажившись и натеревшись оливковым маслом. Услышав про масло, Иванушка поморщился и возмущаться перестал, словно радуясь, что в богатырях довольствуются от оруженосцев только сухой наготой. Но погода за время киселя совершенно изменилась, и ливень поджидал мальчика на пороге. Иванушка сгорбился, ойкнул и стремглав сбежал на землю.
Он переминался с ноги на ногу, зябко скрестив руки на груди, сдувая дождевые капли с носа в ожидании богатыря. Ручьи струились по его смуглой коже. Святослав, не обращая внимания на свою промокшую рубаху, повёл голого мальчика к осине с толстой веткой, приказал ему цепляться руками за ветку и подтягиваться до подбородка. Сам стоял рядом и подсчитывал.
После пятого раза мальчик выдохся, но отчаянно раскачивался, дёргал ветку, вызывая водопад на голову богатыря, не желая сдаваться. Святослав вздохнул и приказал Иванушке спрыгивать. Но тот висел под дождём, думая отдохнуть и подтянуться ещё. Однако силы его кончились, лишь писька вертелась в разные стороны.
Богатырь отцепил упрямого котёнка и начал упражнения для разминки. Показывая их, он согревался сам и надеялся, что усердие Иванушки не даст мальчику замерзнуть. Так они подпрыгивали среди луж, махали, брызгаясь, руками и ногами, делали наклоны, пока дождь не ослаб.
Затем Святослав объяснил мальчику, что упражняться следует не в наибольшем числе подтягиваний, а в повторении того числа подтягиваний, которое тебе по силам.
- Вот подтянулся ты пять раз, это и есть твоя сила на сегодня. Через месяц подтянешься шесть раз. А пока упражняйся в подходах. Иными словами, назначаю тебе три подхода на твои пять раз. Между подходами отдых, - наставлял Святослав, приглаживая свои мокрые волосы, - Разумный отдых.
Дождь совсем перестал, тело Иванушки от упражнений на ветке высохло, а богатырь был весь мокрый. Он пару раз, нарочно отставив и показав мальчику палец, подталкивал слегка этим пальцем своего оруженосца под пятку в самые трудные моменты, желая сохранить ему самолюбие.
После душа, обеда и земляничного киселя жизнь показалась обоим настолько великолепной, что они невзначай задремали в разных углах гостиной.
- Наказание имеет давнюю традицию. Во всех человеческих цивилизациях всегда есть место наказанию. Без наказания, таким образом, прожить невозможно. Без наказания ты — не человек. Даже животные получают наказание в своих звериных коллективах. Кроме того, если ты не получаешь наказание от отца, то ты и не усыновлён, - объяснял Святослав на закате.
- Мой меня никогда не наказывал!
Святослав подумал и произнёс:
- Во-первых, такого не может быть. Если Василий Лукич тебя не гонял оглоблей по овину, это не значит, что он не наказывал тебя более мягкими способами...
- А ты меня каким способом хочешь?
- Обычным: ремнём по попе. Но то, что ты меня перебиваешь, свидетельствует как раз о том, что твоё поведение нуждается в поправке через наказание. Итак, во-первых, дышло. Во-вторых, если ты не получал наказание от отца, то для чего тогда, спрашивается, я? Я, возможно, для того и нужен, чтобы научить тебя тому, чему тебя в семье не успели научить.
- Ты мне не отец!
- Вполне вероятно. Но я за тебя отвечаю сейчас. Если я тебя плохо подготовлю как оруженосца, ты в дальнейшем станешь плохим богатырём. Хорошие богатыри спросят тебя, у кого ты ходил оруженосцем. Ты скажешь им, что у Святослава. Они придут ко мне и спросят у меня, почему я тебя плохо подготовил. Только этот разговор не состоится.
- Эт-то п-почему ещё? - прошептал Иванушка, побледнев.
- Потому что я тебя подготовлю хорошо, - отчеканил Святослав. - Бойцу, за неподчинение приказу во время проведения занятий по физподготовке объявляю пять... этих, ремней!
Иванушка теперь покраснел, сложил пальцы фигой и протянул руку в сторону Святослава:
- Фиг тебе, упырь! - С этими словами он выпрыгнул за дверь.
- Вот ведь! - покачал головой Святослав, оставшись один. - А куда б ты прыгнул, лети мы в космосе?
Он поспешно включил и настроил дальновизор, чтобы видеть пребывание Иванушки в сумерках. Тот решительно шагал туда, где догорало небо и скрылось солнце. «Вот ведь, на запад топает, домой. Пешком через Уральские горы. А почему я упырь, кстати?»
Святослав прошёл в ванную и посмотрелся в зеркало. Под глазами были круги, лоб в морщинах, борода лопатой. Глаза как-то странно посверкивали. Ну, плечи и грудь так-то  мускулистые.
Святослав, чтобы прервать поток мыслей об упыре-неудачнике, подстриг бороду, намылил лицо и побрился. Руки его подрагивали, он порезался в двух местах. Сел вновь к дальновизору. Сердце ныло.
Иванушка шёл не разбирая дороги и плакал. Впервые в жизни он доверился настоящему мужчине среди своего бабьего царства — и этот мужчина оказался маньяком! Эти его намёки про то, что разговор не состоится. Всех угробит, всех порешит. Раздевает всех догола, морозит. Хотел меня пытать, бить. Слава Богу, удалось сбежать от извращенца.
С другой стороны, он добрый. О Боге хорошо рассказывает. Как же это возможно так, чтобы в одном человеке соединялось такое разное? Иванушка споткнулся в темноте, махнул отчаянно рукой, бросился на землю ничком и горько зарыдал.
- Как это понять-то? - катаясь, вопил он звёздам, мерцающим в вышине. - Как жить дальше?
Внезапно его охватило странное чувство. Он словно бы удивился, что задаёт эти вопросы посреди тайги, тогда как совсем недалеко есть тот, с кем и можно было бы побеседовать обо всём этом. Положим, он чокнутый. Но ведь он же вполне прямо всегда высказывается и не уклоняется от прямо поставленных вопросов. И потом, как бы он решился меня укокошить? Все ж его видели в деревне, куда бы он делся, как бы объяснил моё исчезновение?
Успокоившись насчёт личности богатыря, Иванушка перешёл к главному вопросу, который его волновал на текущий момент: ремень. Мальчик не был настолько наивным, чтобы никогда не слыхать о порке. Он точно знал, кого из его друзей в деревне порют родители, и хотя радовался втайне, что его собственная попа в этом смысле оставалась девственной, но всё же его разбирало и любопытство, потому что выпоротые друзья приобретали в его глазах неизбежный героический ореол. Или мученический? Если рассуждать не сгоряча, а на холодную голову, то неплохо было бы и самому приобрести подобный опыт. К тому же Иванушка тут получал и известное преимущество, потому что порка осталась бы втайне. Не станет же Святослав проповедовать по всей ойкумене, как он использует ремень со своим оруженосцем!
Мальчик шмыгнул носом. Он вдруг почувствовал, что его притяжение к богатырю не только не исчезло, но стало даже и крепче. Его всё привлекало в Святославе, всё он желал бы перенять у него, всему от него научиться. С этой точки зрения вычленять из цельной картины один какой-то элемент, объявляя его неприемлемым, было бы безрассудно и свидетельствовало бы не о развитии и росте, а о деградации. Господи, да ведь я ж его оскорбил! Как я его назвал-то?.. Иванушка уткнулся лицом в мох, сгребая хвою на свою голову. Нет, это ужасно, я не могу его больше видеть, я слишком опозорен. Я пойду через Урал, и медной горы хозяйка меня заточит, ну и пусть.
Прошло ещё некоторое время, и мальчик, водя взглядом по созвездиям, пришёл к той мысли, что, если он опозорен своей бестактностью по отношению к герою вселенских сражений, позор от порки уже не сможет ему особо помешать. К тому же лезть через горные перевалы без оружия и продовольствия с одной лишь целью вернуться седьмым нахлебником в семью и надеть сарафан после старшей сестры — это сравнительно с ракетой просто вздор. Конечно, ужасно, что он оказался в таком месте, где особо не вывернешься, но ведь оказался он здесь благодаря Святославу!
«Да; ужасно стыдно, но есть один человек только, которому можно доверить этот стыд», подумал Иванушка, «надо идти.» Он вскочил и тут только до него дошло, что он не знает дороги назад. Он постоял минуту, вспоминая свои действия, и кое-что придумал.
Мальчик вновь опустился на землю, стараясь принять то же положение, в котором он боялся ремня. Он внимательно осмотрел небо и, как ему показалось, звёзды сложились тем же порядком, что и при его бегстве. Тогда он мысленно прочертил отражение своего маршрута на небе и двинулся обратно, не отводя глаз от звёзд, спотыкаясь на каждом шагу.
Святослав не отрывался от дальновизора. Он следил не столько за Иванушкой, сколько осматривал тайгу вокруг него, думая обнаружить какого-нибудь медведя раньше, чем медведь учует мальчишку. Но лес был не так уж опасен, виднелись только белки и филины, а однажды Иванушка чуть не наступил на зайца. Тот порскнул, Святослав невольно рассмеялся.
Он никак не мог решить, как ему поступить. В любом случае догонять было бы глупо. Следовало ждать в надежде, что мальчик, принявший решение сбежать, каким-то образом разовьёт это решение или изменит его. Хотя на сердце у богатыря было неимоверно тяжело, он, как ни странно, совсем не боялся сложившейся ситуации, а его опыт подсказывал ему, что, возможно, этот ночной побег воспитает Иванушку скорее, чем все богатырские упражнения вместе взятые.
Святослав видел, как мальчик опустился на землю, и думал уже ночь напролёт охранять его сон, как вдруг уральский мцыри вскочил, запрыгал и медленно двинулся в направлении корабля. У Святослава забилось сердце. Что это он задравши голову к небу бредёт? Ослеп, что ли? Богатырь встал, расхаживая от окна до окна. Вышел наружу, побежал навстречу, отводя ночные ветви от лица. Остановился. Нет; нельзя! Надо взять себя в руки. Святослав медленно поднялся по лестнице, вновь сел к дальновизору и смотрел на Иванушку.
«Идёт, как по прямой! Неужели ж?.. По звёздам, что ли?» Святослав оторвался от экрана, уставился  в окно, на губах его играла нежная улыбка.
На исходе ночи Иванушка выбрался к кораблю. Голова его горела, горло саднило, ноги подгибались от усталости. Он приблизился. Вдруг дверь в корабле отворилась, свет полился на поляну, а на лестницу вышел какой-то незнакомец без бороды; убийца Святослава! И святославову рубаху надеть успел! Мальчик испуганно попятился; сил на продолжение приключений у него уже не было, но он инстинктивно махнул палкой, которую выбрал себе в лесу для посоха, и стукнул ею разбойника по макушке. Тот охнул и сполз на ступеньки, и при освещении Иванушка ясно увидел родное курносое лицо Святослава.
- Да что же это такое за наваждение! Святослав! Прости меня, родненький, не умирай! - запричитал сиплым простуженным голосом мальчик, склонившись над поверженным богатырём.
Рассвет застал обоих на ложах болезни. Богатырь терпел полученную контузию, а мальчик температурил.
- Святослав, - запредельным голосом позвал Иванушка из своего угла, - Тебе снятся сны?
- Да, друг мой, - кротко отвечал Святослав.
- Слушай, а как это происходит? Я же во сне вижу не подушку, на которой лежу, и не постель. Я оказываюсь в другом мире. А тело-то моё — под одеялом!
- Как я понимаю, тебя волнует не твоё отсутствие в кровати во время сна, а волнует тебя реальность того мира, который ты видишь во сне?
- Пожалуй. Ведь мне нужно решить, в каком именно мире я живу: в мире с кроватью или в мире снов, - горячо говорил мальчик.
Святослав улыбнулся и тотчас скривился от боли, и тогда осторожно, стараясь быть монотонным и бесстрастным, срифмовал:
- Как посмел ты в саббатон
Носить с собою краваттон!
- Что это? Греческий? - отозвался Иванушка.
- Да, из евангелия. Иисус исцелил человека, лежавшего на постели, велев ему встать, взять его постель и ходить. Поскольку всё это случилось в субботу, фарисеи зачитали ему такой вот стишок.
Иванушка помолчал и промолвил:
- А ты меня так можешь?
- Валяй, - равнодушно согласился богатырь и, прикрыв глаза, продолжил объяснения. - Тут ведь дилемма такова: либо в субботу человек свободен по закону, либо свободен от закона. Потому что господь Иисус наш умер как раз на субботу, а для мёртвого какой закон? Мёртвый от закона освободился.
- Святослав, по-моему, ты меня исцелил, - сказал вдруг мальчик совсем рядом, своим звонким вновь голосом.
Богатырь открыл глаза. Иванушка встал с постели и приблизился. Румянец у него теперь был обычный. Богатырь потянулся за прибором и дал мальчику приложиться к нему. Прибор показал норму по всем параметрам отроческого организма, и выдал его температуру: 36,6. Святослав уставился на Иванушку. Внутри него раскрылось какое-то сладкое трепещущее чувство, словно что-то небывалое стало былью, и оттого пришёл восторг и радость: всё возможно, всё получится и всё будет хорошо.
- Теперь ты должен меня наказать, - твёрдо заявил мальчик. - Ничто теперь не препятствует исполнению.
Святослав радостно ответил:
- За нарушение лекции по сновидениям дополнительно пять ремней.
- Есть пять ремней! - выпалил влюблённо Иванушка, сел и постарался показать свою полную готовность слушать.
- ...Точно так же Иисус объясняет воскресение для законника, рассказывая ему притчу про самарянина, спасшего жидка одного. Один человек шёл из Иерусалима в Иерихон... Какой нормальный жид пойдёт из Иерусалима, в котором храм, в Иерихон, который проклят? - воскликнул богатырь и сразу сморщился. - Так вот, шёл этот человек и попался разбойникам. Они его ограбили и избили до полусмерти. Лежит он у дороги, мимо проходит священник жидовский. Смотрит, человек в Иерихон направлялся, ну, туда ему и дорога, проклят, ничем не поможешь. Посмотрел и дальше пошёл. Так же и левит мимо прошёл. А самарянин подъехал, перевязал раненому раны, взвалил его на своего осла, довёз до гостиницы и поручил настоятелю, заплатив за лечение и уход и обещая вернуться, наведать пострадавшего и ещё заплатить, если издержки окажутся больше. Как ты думаешь, кто оказался ближним для попавшего в беду?
Иванушка, не отводивший от Святослава влюблённых глаз, встрепенулся:
- А из кого выбирать?
Святослав стал подозревать, что рассказывает не так, но голова так гудела, что он смирно и печально просто отозвался:
- Из священника, левита и самарянина.
- Тогда, я думаю, тот, кто пожалел раненого, тот и ближний ему. А в чём тут соль?
- Ну, понимаешь... Иисус тут и говорит: иди и поступай так же.
Мальчик обрадованно подхватил:
- А, знаю, знаю! Союз добрых самаритян! Поступают так же, как этот добрый самарянин, всем помогают, заботятся, как Тимур и его команда. Я тоже так хочу помогать ближнему!
Святослав застонал не открывая глаз. Рождение какой-либо мысли причиняло его голове боль, однако надо было как-то проводить занятие; тогда он вновь начал пересказывать по памяти евангелие:
- Соль тут в том, что между самарянами и жидами была вражда, причём общаться не хотели как раз жиды. Во время проповеди к Иисусу подошёл один жидовский законник и спросил, как ему наследовать воскресение. Представляешь? Иисус и есть само воскресение и сама жизнь. А тут тебя спрашивают о тебе же, но не у тебя! Что было делать Иисусу? Он ему и говорит, мол, ты же законник, знаешь же заповеди, соблюдай их. Законник опять спрашивает, какую заповедь исполнять важнее всего. Иисус ему читает наизусть: «Люби Бога и люби ближнего, как самого себя.» А законник вновь искушает: «А кто мой ближний?» Только представь, насколько это оскорбительно. То есть законник не хотел любить всех подряд, не хотел ошибиться в выполнении закона! Законник рассуждал так: вот я сяду и обдумаю хорошенько, кто мой ближний, а кто мне не ближний, и потом встану и пойду: если ближний попадётся, свой, жид, то его полюблю, а если не ближний, к примеру, самарянин — к чёрту пошлю. Иисус же, видя такие настроения законника, рассказывает ему притчу, которую я уже тебе рассказал прежде.
Иванушка молчал, только зрачки его бегали от макушки Святослава до богатырских ног и обратно. Наконец он, что-то сообразив, воскликнул:
- Так это же надо было сразу сказать, что это для законника притча! Только постой-ка, тут вопрос не сходится. Законник спрашивает, «кто мой ближний?» Иисус спрашивает, «кто ближний раненому?»
Святослав довольно, но криво улыбнулся и даже вытянулся удобнее на постели.
- Молодец, молодой человек, - произнёс он. - Иисус в этой притче объяснил законнику, что такое воскресение. Ведь чтобы воскреснуть, прежде положено умереть. И Иисус как бы рассказал законнику, показал законнику, как это воскресение будет происходить именно с ним: вот он попадёт в такую ситуацию, между жизнью и смертью, и у него не будет никаких возможностей не то чтобы решать, «кто мой ближний?», но и не будет возможности сделать выбор, принять или отвергнуть помощь самарянина, с которым жиду общаться зазорно.
Иванушка вновь вскрикнул:
- Я понял! Мой ближний — это тот, кто меня воскрешает к жизни! Так это же... Это же Иисус!
Святослав не улыбался, но ощущал, что радость внутри него пересиливает рану. Он одобрительно промычал. Вскоре он задышал ровно, он спал. Мальчик сидел не шелохнувшись подле. Он думал: «Как же — иди и поступай так же? К разбойникам попадайся?» Потом он подумал: «Как я его огрел посохом! Чёрт! Всё наоборот: хочу его любить, а выходит одно говно. Наверное, я неспособен в богатыри. Ну, пусть хоть оруженосцем.» 
Вообще, прибор, которым обследовался Святослав, предписал богатырю покой и лекарства. Но Святослав предпочёл мало-помалу передвигаться по кораблю, а Иванушке показал в приборе изображение растений, приказав собрать их в тайге, а когда мальчик гордо принёс целый сноп, сделал отвары и пил их, поглядывая в окно на иванушкины гимнастические упражнения. Мальчик по утрам сам убегал на зарядку, готовил еду, изредка осторожно и тихо справляясь у Святослава по какому-нибудь сложному блюду.
Осень выдалась славной. Дождь оказался только один, дни стояли солнечные и тёплые. Святослав начал выбираться наружу и лежать на поляне. Иванушка, взмокнув на физкультуре и вымывшись, разделавшись с корабельным хозяйством, выпрыгивал из корабля и ходил кругами возле богатыря, обязательно находя какой-нибудь не слишком затруднительный вопрос, ложился тихо рядом, а когда Святослав бесстрастно проповедовал, вперив взгляд в небеса, постепенно придвигался всё ближе и ближе, пока в один прекрасный осенний день не положил доверчиво голову Святославу на грудь.
Всё всколыхнулось разом в душе богатыря. В груди и голове сделалось горячо, сердце забилось так, что Святослав воображал, что тем он оглушил отрока. Богатырь размышлял, какими словами начать говорить о любви. Не глядя на Святослава, а только чувствуя его, Иванушка выдохнул:
- Это правда, что всем людям однажды положено умереть?
Богатырь замер и покраснел. Вот, оказывается, что у мальчишки в его сердечке творится! Ах я старый дед, во сто шуб одет, ничего не замечал!
- Правда, - отвечал Святослав, не шевелясь, как если бы он хотел оставаться надёжной опорой мальчику.
- Мы все будем на кладбище? - прерывающимся голосом, преодолевая себя, говорил мальчик, не стесняясь дрожания губ.
- Ну, не так уж и все. Но общий принцип таков, да.
- Не страшно тебе разве? - вздохнул Иванушка.
- Смотря чего бояться. Вон, смотри, полон лес зверья, и все поют, голосят, делают то, для чего предназначены, и радуются жизни. Белка орешки грызёт и радуется. Схватит её лиса — лиса радуется. Белка погибает, а всё ж-таки не отступается от своего, от беличьего. Не меняет своей жизни, не поёт ни по-заячьи, ни по-медвежьи. Съела её лиса, облизнулась после обеда. Где теперь белка?
- Я видел похороны в деревне, - проговорил мальчик. - Несут гроб, в гробе вроде человек, а вроде и не человек. Я тоже так спрашивал у самого себя: «где этот человек теперь?» Когда я тебя спрашивал про сны, я имел в виду смерть. Вот лежим мы в постели, а сами находимся во сне. И покойник — он как будто здесь, но ведь в действительности он не здесь. И звери, и белка, - они все теперь не здесь, а где, я не понимаю, не могу понять. Мне страшно понимать.
- Ну, мил-человек, тебе не угодишь. На похоронах ему страшно, а на свадьбе весело, небось? А на поминках невкусно было, что ли? Везде своя жизнь, везде своя действительность. Ты же не надеваешь траурную одежду, входя на свадьбу? И на похороны в белом не являешься, не так ли? Во сне ты летаешь, потому что во сне летать прилично. А в этом мире ты не летаешь, потому что учишься на ошибках Икара. Если говорить обобщённо, то сон — это и есть образ смерти. Никто во сне не пропадает в пустоте, не исчезает бесследно, но живёт в этой самой сонной действительности. Точно так же и смерть — это своя действительность. Это не исчезновение, друг мой, отнюдь!
- Правда? - вскрикнул Иванушка, повернулся на груди и впился глазами в глаза Святослава.
Святослав глубоко вздохнул, с наслаждением следя за перетеканием взглядов, чувствуя внутри себя покой и победу любви над мучением страха. Он повернул руку и обнял мальчика, слишком крепко с непривычки, потому что у того сбилось дыхание.
Они лежали в лучах осеннего солнца, желая сохранить первое ощущение от сближения, соприкосновения, и оттого молчали. Пожелтевшие листочки изредка срывались сверху на деревьях и кружась падали вниз. Скоро земле предстоит облачиться в роскошный наряд из прекрасной листвы, чтобы удивлять всех этой непонятной щедростью, с которой обнажающийся лес швыряет оземь свой столь драгоценный убор, в лужи и грязь, под копыта и сапоги.
- А пойдём, может, обедать? - сонно сказал Иванушка.
В последующие дни Святослав, ощущая в себе здоровье и сверившись в этом с прибором, размышлял о природе наказания. «Ежели б я захотел отомстить мальчишке за его палку, я бы его выпорол формально за нарушение устава, а в душе мне было бы приятно, что я отмстил. Значит, мне не должно быть приятно, когда я наказываю?.. вот, возвращаемся к тому, с чего начали: подвиг воздержания. Я, стало быть, по внутреннему человеку нахожу удовольствие в уставе, а в своей плоти такого не нахожу. Напротив, желая сделать нечто правильное и доброе, я обнаруживаю, что совершаю одно зло. И это весьма мучительно, должен признаться. Совесть моя мучает меня так, что если это не ад, то что тогда ад вообще? Но совсем не наказывать я ведь тоже не могу! Какой же я воспитатель тогда? Как же его выпороть-то...»
Иванушка, приласкавшись к Святославу, думал о том, почему он так сделал. Он был уверен, что богатырь обнял его не по своей воле, а словно в ответ на отроческое поведение. Иванушка ощущал своё какое-то неясное влияние на Святослава, мальчику хотелось сблизиться с космонавтом, хотелось обниматься с ним, как обнимаются в деревне попарно. Одновременно Иванушка, сравнивая себя и богатыря, считал себя глупым и ненадёжным, и даже трусом. Он потому высказал Святославу свои страхи, что желал как бы подготовиться к объятиям, чтобы во время объятий ничто уж не мешало обниматься. К его большому удивлению, объятия как раз и помогли ему избавиться от страха смерти, который он не умел никак изжить прежде в деревне. Сёстры только смеялись, выслушивая его ужасы, начинали тормошить и играть. С отцом говорить о таком было решительно нельзя, Иванушка даже не мог толком выразить причину. Как будто бы спросить о таком у отца означало бы огорчить его, опечалить, равно как и с матерью Иванушка не говорил о смерти людей, но только окунался всегда в её беззаботную весёлую опеку.
Святослав же сумел найти такое объяснение, которое устраивало мальчика, очерчивало границы возможного и невозможного. И с этим уже можно было жить. Иванушку теперь беспокоили его собственные поступки. «Ведь если Святослав обнял меня потому, что это я захотел обниматься, значит, на мне есть ответственность. Я отвечаю за свои желания. Как там? - за свои похотения. За свои похоти. Но ведь мне этого хочется! Так же, как и в деревне парням и девкам хочется обниматься — они и обнимаются. Почему же я сомневаюсь в своих хотениях? Почему не решаюсь обниматься с богатырём так же часто, как и в деревнях делают? Может, я извращенец, раз боюсь своих желаний? Почему я не обнимаюсь? Не целуюсь? Не это самое...» Иванушка покраснел, тряхнул головой и, подпрыгнув, стал подтягиваться на своей гимнастической перекладине, рассчитывая, что упражнения утомят его и его напрягшаяся писька вернётся в обычное своё скромное висение.
- Иван! - торжественно обратился богатырь к мальчику, устало проходящему в дверь, - Сколько ремней для тебя я насчитал?
Иванушка, влажный от пота, остановился и подобрался. В нём полыхнула какая-то искра внутри, он дрогнул, но и какая-то удаль звонко прозвучала в его ответе:
- Пятнадцать!
Святослав оглядел своего нагого оруженосца и в тысячный раз проверил мысленно, нет ли злобы или мстительности внутри. Нет; только притяжение к мальчишке, желание защитить его и усовершенствовать. И жалость и зависть, что боль достанется не ему, взрослому бойцу, а неопытному и нежному отроку.
- Пора уж привести в исполнение, - сказал богатырь. - Ступай-ка назад к дереву, где гимнастика у нас, и жди меня.
Иванушка едва не подпрыгнул, поворачиваясь кругом и чуть не бегом покинул корабль. Святослав облегчённо выдохнул, походил туда-сюда, собираясь с мыслями, потом взял верёвку и тоже вышел. Мальчик стоял под деревом, и его кожа пестрела от игры солнечных лучей в листве.
Святослав приказал Иванушке обнять дерево, после чего обвил мальчишеские кисти верёвками, привязал их к ветвям повыше. Иванушка потянулся, выгнулся и принуждён был встать на цыпочки. Кора впилась ему в живот, он старался стоять недвижно, чему способствовала и шаткость его стойки на ногах.
Святослав вкратце напомнил суть наказания, напомнил поступки, которые должны сейчас быть отмечены наказанием, спросил Иванушку, в силах ли он. Мальчик отвечал, что все свои проступки сознаёт, жалеет о них и просит богатыря наказать его, чтобы исполнилось совершенствование.
Святослав снял с себя ремень и свистнул им в воздухе. Потом уж хлопнул и по иванушкиным ягодицам. Хотел вначале опробовать меру воздействия и проверить, что может терпеть мальчик.
Иванушка был очень возбуждён. Он всё время, что богатырь болел, был в постоянном ожидании и желал выздоровления Святослава как своего избавления от мучительного ожидания того, на что он решился внутри себя в столь отдалившуюся теперь ночь побега. Первый удар кожаного ремня по его собственной коже он воспринял как забрезживший луч во мраке своих страданий. Мгновенно все его воспоминания о выпоротых друзьях, все его мысли о деревенской порке отлетели прочь, и он почувствовал в середине происходящего одного себя. От боли ему захотелось взлететь над поляной, прыгнуть вверх, в космический холод, чтобы охладить загоревшиеся ягодицы. Но его порыв был тотчас же награждён царапинами по животу, и он вдруг осознал, что его подчинение не заканчивается в связанных руках и в необходимости стоять навытяжку на цыпочках. Подчиняться он вынужден был теперь и в своих движениях. Он теперь двигался не так, как ему хотелось бы, но так, чтобы обеспечить себе более-менее сносное существование в своих оковах. Не уклоняться от ударов он теперь вынужден был, но терпеть их, чтобы не увеличить свою боль. Второй удар вновь оказался сильным, и третий, и последующие несколько. Мальчик, как ни кусал губы, вскрикнул. И сразу же понял, что это можно, что это даже хорошо — кричать на выдохе после удара ремня. Постепенно пришло привыкание к боли; Иванушка даже удивился, что такое возможно, ведь первые удары были просто ужасно как болезненны. Итак, мальчик освоился в том, что зовут поркой. Он следующим делом вдруг почувствовал связь между собой и богатырём. Не просто так ремень бил его, но ремень был в руке у Святослава, и каждое прикосновение этого ремня было как продолжение общения, только на ином языке. Как иное существование, о котором рассказывал ему Святослав. Участие Иванушки в этом разговоре не заключалось в ектениях, но, напротив, мальчик вдруг осознал парадокс освобождения при связанном теле. Его плоть была обуздана самым решительным и сильным способом, и оттого его дух общался теперь со Святославом безо всякого стеснения. Все эти открытия потрясли мгновенно Иванушку, ощутившего сильное и сладкое напряжение в своей письке, тесно прижатой к дереву. Ягодицы его, словно некие паруса, принимали некие порывы, отчего внутри него происходило сладостное движение, и он, плывя, с внутренним восторгом подчинялся ударам богатыря, как будто произошло изобретение для него, для его жизни, для его подвигов: терпеть ради своего богатыря. И это было так хорошо и так сладко внутри, что он с нетерпением учился терпеть, даже негодуя на свою плоть, зачем она не умеет и не хочет терпеть! Он чувствовал Святослава так ярко, так полно, и очень радовался, что не ошибся в своих мечтаниях, что порка и правда открыла ему тайну бытия, и это оказался такой подарок, такой драгоценный, что ой-ой-ой.
Удары прекратились. Иванушка был переполнен. Счастье медленно угасало, как закат, но и радовало предстоящим восходом. Покой спускался и длился. Тишина укутывала, дерево было мокрым от его слёз. Ягодицы горели ровно и обещали много радости ещё впереди.
Мальчик повис на верёвках, обессиленно воткнувшись пальцами ног во взрытую землю. Святослав решил так долго не оставлять наказанного оруженосца, и, постояв немного и заправившись, он осторожно приподнял Иванушку и нежно отвязал его. Потом взял очарованного отрока на руки, отнёс в корабль и положил ничком на постель, смазал ему ягодицы заживляющей мазью.
Иванушка тихо стонал, но уже не плакал. Он схватил руку Святослава, сжал её в своих ладонях, и богатырь сел рядом, успокоившись в своих сомнениях и тоже подчиняясь веянию тихого ветра. Он совсем выздоровел.
Занятия шли своим чередом. Утром Святослав с Иванушкой убегали на зарядку, днём были гимнастические упражнения и беседы, обед, чаепитие. Сыроватый растительный запах и простота в обстановке напоминали обычный летний военный лагерь.
Началась стрельба и вообще приёмы с оружием. Святослав вручил оруженосцу прибор, такой же, какой и сам носил всё время, а потом дошло дело и до меча.
- Конечно, можно было бы сражаться в бою при помощи одного только прибора, но всё-таки меч имеет достаточно давнюю военную историю, чтобы взять его на вооружение, - объяснял Святослав устройство главного богатырского оружия, расхаживая с отросшей бородкой по утоптанной поляне с сидевшим на пеньке Иванушкой.
Когда отрок вполне уяснил устройство меча и его боевые возможности, а также дальность действия, Святослав объявил полевой выход со стрельбами.
После раннего завтрака воины открыли оружейную комнату и принялись за доспехи. Богатырь поверх рубахи надел простую кольчугу, водрузил на голову шлем, перепоясался мечом. Его порты и сапоги были повседневными. Зато оруженосец поистине сверкал своими изящными доспехами. Его руки были вдеты в кольчужные рукава с яркими металлическими пластинами; блестящий металл защищал, а лучше сказать, украшал шею, плечи и верх груди, кончаясь полукругами над сосками; обут он был в высокие сапоги, доходившие почти до письки. Узкая талия была стянута кожаным поясом, который скреплял сверкающие металлические пластины, узорно и не особенно широко облегавшие талию выше ягодиц, а спереди закрывавшие пуп.
Иванушка очень возбудился, убедившись, что главные места на его теле обнажены. Как если бы доспехи, украшенные переливающимися драгоценными камнями, были окладом к его образу, закрывая не особенно важное и обрамляя и выделяя главные его достоинства. Своей красиво подчёркнутой полунаготой он словно прославлял своего богатыря перед окружающим миром. При этом металл был на удивление лёгким. Даже щиты, порученные ему Святославом, не весили почти ничего. Мальчик поправил меч на бедре, поправил свой сверкающий шлем, поправил напрягшуюся письку. Святослав замкнул ракету.
Они выступили.
День был ясный, уже не такой тёплый, ветреный. Деревья хотя и не давали порывам разгуляться по лесу, но верхушки ходили ходуном под лазурью, шумя и сыпя червонным золотом во все стороны. Святослав повёл Иванушку за холм, куда они ещё не бегали.
- Ты что дрожишь? Включи отопление, - промолвил богатырь и показал Иванушке, как в приборе управлять надетой одеждой.
Спустившись вниз, они увидели рельсы. Колея была совсем старая, шпалы невозможно растрескались и не пахли креозотом, трава росла по всей насыпи. Рельсы были так ржавы, что казались медными, уходя вдаль сквозь густую аллею. Богатырь повернул в левую сторону, согревшийся Иванушка с щитами прытко зашагал за ним по шпалам.
Одноколейная железная дорога, плавно поворачивая меж холмов, долго вела их по тайге, пока Иванушка со всей скорости не упёрся в кольчугу остановившегося Святослава. Мальчик поглядел вперёд: рельсы вели в высокую кирпичную арку с сильно потрескавшейся и частью обвалившейся розовой штукатуркой.
Поверху арка была украшена барельефом: множество народа стояло полукругом вокруг городской площади с памятником Ленину, а впереди на возвышении с поднятой рукой держал речь Сталин. Все народные фигуры были сделаны отчётливо, можно было рассмотреть и мускулистых рабочих с тонкими лямками свободной одежды, и сосредоточенных инженеров в широких штанах, и военных-молодцов, крепко перепоясанных, и пышногрудых колхозниц с круглыми бёдрами под красивыми складками полевых одежд, и школьников с умными глазами, и любознательных школьниц с голыми ногами.
За аркой виднелись дома, но штукатурка с их стен тоже осыпалась, обнажив красные кирпичи.
- А странно ведь на одном памятнике изображать другой памятник, - проговорил Иванушка.
- Что? - отозвался богатырь, который внимательно осматривал здания, и тоже задрал голову вверх. - Да, интересная картина. Но это вообще так принято в искусстве, знаешь.
- Знаю, но... Это какое-то противоречие получается: если на барельефе изображён человек, и если на барельефе изображён памятник другому человеку, то ведь для нас, зрителей, оба уравниваются! Изображённый на барельефе военный для нас так же монументален, как и изображённый там же памятник вождю. Следовательно, и военный, и Ильич для нас одинаково живы. Смысл изображаемого памятника пропадает.
Святослав ничего не отвечал. Тут вдруг с верхнего края арки раздался шорох, спустились две хлопковых синих ноги, обутые в зашнурованную обувь, прямо на вылепленных школьников, и наконец показалась коротко стриженая голова отрока, наклонившегося сильно вперёд, с правильными чертами лица. Отрок произнёс негромко, но так, чтобы стоящие на земле могли расслышать:
- А так смысл тоже пропадает? - И он стукнул пятками по каменным облакам.
- Эй, осторожно! - Святослав невольно сделал шаг вперёд, словно готовясь поймать незнакомого мальчика. - Слезай лучше к нам, космонавт, всё на земле расскажешь.
Иванушка так и стоял с поднятой головой, впечатлённый ожившим памятником. Чужой мальчик между тем ловко спускался вниз, цепляясь за выступы и упирая ноги в проёмы от выпавших кирпичей. Он спрыгнул на насыпь, но теперь уже не глядел на Иванушку, оказавшегося одного с ним роста, а повернулся к богатырю:
- Здесь городок строителей, хотели электростанцию строить, да война помешала. А после победы уже дальше по реке её построили, далеко. Теперь здесь не живёт никто давно уж.
Святослав перестал напряжённо вглядываться в полуразрушенные дома, на которые наступала тайга.
- У нас поход здесь. У тебя тоже?
Было видно, что мальчик смутился от вопроса, но быстро и решительно преодолел сомнения и сказал своим хрипловатым голосом, прямо глядя в лицо богатырю:
- Да.
- Я — Святослав, богатырь; а это мой оруженосец Иван.
- Саша, - произнёс своё имя одинокий мальчик. И сразу прибавил, - Хотите, покажу Вам городок?
«Бойкий какой», подумал Иванушка, «наказать бы вот тебя, чтоб ты другой раз больше старших слушал, чем сам говорил.»
- Иванушка, - обратился богатырь к своему спутнику (Саша навострил уши, покраснел, ударом ноги отбросил камешек с тропинки), - бери-ка щиты, пойдём в город. Проводника Бог дал.
Они прошли под аркой, довольно объёмной, со сводом, разрисованным красивыми и вечно юными пионерами с загорелыми ногами, которые смотрели сверху и дули в золотые трубы, упирая руку в бок. За ними реяли красные знамёна, а далее было нарисовано небо, столь безмятежно-голубое, что Иванушке тоже захотелось совершить подвиг, чтобы в его честь торжественно играли трубачи.
Рельсы после арки делали длинный поворот к одноэтажному зданию вокзала, от которого через площадь вёл проспект, упираясь в лес. По обеим сторонам проспекта возвышались дома в строгом, торжественном стиле, с колоннами из кирпича, штукатурку поверх которого расшатали лёд со снегом, а в довершение смыли дожди. Всё было заброшено, оставлено много десятилетий назад, и сибирские кедры росли уже между домами, выше домов, придавая городку ещё больше суровой угловатой торжественности.
За высотным парадным кварталом находились кварталы пониже, попроще, за ними ещё ниже, пока не встречались двухэтажные домики, расположенные уже прямо в тайге.
Асфальт на нескольких единственных улицах ужасно потрескался, всюду росла трава. Во дворах, куда вели арки поменьше, нежели главная, сады совершенно одичали, кусты шиповника разрослись во все стороны и горели алыми круглыми плодами. Кое-где можно было заметить и фиолетовые цветки. Лепестки их тихо осыпались, и запах был еле слышен, нежный и сладкий.
- В этом вот дворе я живу, - рассказывал Саша. - Пойдёмте ко мне в гости.
Богатырь, поглядывавший на ходу в свой прибор, кивнул, и все трое вошли в дом и поднялись по хорошей ещё бетонной лестнице в квартиру на втором этаже. Обстановка была очень мила. Было на удивление чисто и покойно, шторы затемняли гостиную, вдоль стен которой стояли разной высоты шкафы. Иванушка сел, вздрогнув, в холодное кожаное кресло, и зажмурился от уюта, накатившего на него отовсюду. В ракете всё было проще и практичней, а здесь так и хотелось понежиться, помечтать сладко, пообниматься с кем-нибудь. Иванушка быстро положил щит себе на колени.
- Я вам сейчас чай принесу, благо самовар не остыл, - говорил из кухни Саша.
Он вернулся и поставил на стол чашки с иван-чаем.
- Вкусный чай какой! - хвалил Святослав. - Смородина, что ли, чувствуется, и мята вроде. Но ты же не на кухне воду кипятишь? Тут же не работает, поди, ничего?
- Правда Ваша, Святослав. Света нет, воды нет. Я во дворе на костре. Зато в тайге всё нужное собираю, а рыбу в реке ловлю.
Иванушка ревниво слушал кулинарную беседу. Когда дошло до кедрового хлеба и мармелада из камышей, он мрачно встрял:
- А срать ты куда ходишь?
Саша с сожалением взглянул на Иванушку и рассеянно упомянул про клозеты в двухэтажных домах.
- Святослав, - привстал Иванушка, - разрешите получить указания по дальнейшим действиям похода.
Саша хладнокровно скосил глаза на незащищённый доспехами низ иванушкина живота.
- Отставить указания, - произнёс богатырь, раздумывая. - Объявляю привал.
Он спросил Сашу, есть ли в городе что для ночлега для двух человек для нескольких дней.
- Да зачем в городе! Оставайтесь у меня, я только рад буду. Скрасите моё одиночество.
«Вот ловкач», нахмурился Иванушка, «всё-то у него под рукой, на всё-то он готов.»
Саша открыл ключом огромную комнату, больше даже гостиной, и сказал, что из соседней квартиры можно выбрать подходящие диваны и перенести их.
- А ключ один? - сказал Станислав, смотря из окна во двор.
- Да, - ответил, преодолев неясное смущение, Саша.
Через полчаса Святослав с Иванушкой поставили в комнате два дивана и один стол, а также несколько стульев и шкаф, в котором богатырь предполагал хранить доспехи.
- Александр, мы люди простые, пищу тоже простую едим обычно. Где бы её только взять?
Саша, будто только и ждал этого вопроса, сразу предложил отобедать ухой, которую он сварил накануне.
- Я её в подвале храню, там прохладно.
Они спустились по лестнице в подвал, Святослав включил на своём приборе свет, и их глазам открылось  небольшое, но аккуратное помещение с дощатыми чистыми полками, на которых стояли стеклянные банки с какими-то соленьями и вареньями. Саша окинул взглядом своих гостей и решительно ухватил большую закопчёную кастрюлю.
- Иван, - приказал богатырь, сглотнув слюну, - прими-ка обед, да осторожней с ним, не споткнись.
И он стал светить под ноги мальчикам.
Во дворе был свой стол, скамейки, а поодаль был устроен очаг из множества кирпичей, и здесь же находилась поленница, покрытая брезентом.
Саша споро разжёг костёр между кирпичей и нагрел кастрюлю.
Обедали под открытым небом. Тарелки с ухой распространяли запах таёжных пряностей, тайга в ответ дышала свежей хвоей, и добавка за добавкой никто не заметил, как кастрюля опустела. Они сидели откинувшись на спинки, сытые и влюблённые друг в друга, жевали смолку.
«В сущности, Саша неплохой парень. Зря я его подначивал. Надо будет посуду вымыть.»
«Как этот мальчишка тут живёт отшельником? Какая-то тайна у него, но не надо его пытать. А лучше сделаем-ка ему печь прямо в доме.»
«Святослав, Иван, надо же. Богатыри. Не то что я.»
Так они думали каждый о своём, слегка опьянённые общением и едой, отмахиваясь от слабых осенних комаров.
- Да, - говорил Святослав, - я вот помню в молодости тоже исходил землю русскую вдоль и поперёк. Для богатыря это дело привычное.
Саша промолвил:
- Почему вы не на конях путешествуете?
- Ну, комони не такие быстрые, как ракета.
- Вы на ракете? - повернул Саша своё порозовевшее лицо.
- Да. - Святослав махнул рукой. - Я и говорю, в молодости тоже так вот уйдёшь от людей другой раз, чтобы не мешали думу думать. Ну, ходишь-бродишь, к чему-нибудь да придёшь. Оно тоже полезно.
Саша совсем покраснел. Святослав прикоснулся к Иванушке, взяв его за плечо, а потом за локоть:
- Всё-таки, Иван, надо бы нам сегодня полевые занятия провести до вечера.
Иванушка встрепенулся, схватил со скамейки шлем и надел его.
- Вы верите в Бога? - спросил вдруг Саша, поколебавшись.
- Да, - ответил богатырь.
Видно было, что для Саши этот ответ стал последней каплей на сегодня, что он уже переполнен и неспособен вместить что-либо ещё. Его глаза вспыхнули, он вскочил и рассеянно произнёс:
- Я на рыбалку пойду. К ужину вернётесь?
Богатырь кивнул, мальчик отошёл от стола, Иванушка крикнул:
- Саша! Как тут посуду мыть?
Святослав кашлянул, с преувеличенным вниманием вертя и поглаживая свой шлем.
- Да вот золой же. В углу бочка с дождевой водой, там ковшик, - ответил Саша.
Он скрылся за дверью, появился вновь уже в куртке и с двумя удочками и вышел со двора.
Иванушка собрал тарелки и, остановившись у очага, нагнулся и зачерпнул из кучи холодной золы две пригоршни, высыпал в посуду и понёс её к бочке. Святослав зачарованно следил за тем, как перекатываются его удаляющиеся ягодицы, хлопнул по комару на лбу, распрямился, взял пустую кастрюлю и, подойдя к сидевшему на корточках мальчику, бронированными руками трущему тарелки, отыскал ковш и зачерпнул себе в кастрюлю чуть-чуть воды. Он поставил её вновь на угли, раздул их, вода быстро нагрелась. Тогда он закрутил воду по стенкам, насыпал внутрь золы и растёр получившуюся мазь внутри кастрюли. Мокрая тёплая зола смешалась с жиром и превратилась в натуральное мыло. Ополоснув кастрюлю и полюбовавшись на её чистоту, Святослав опять налил туда воду, вскипятил и вылил на очищенные Иванушкой тарелки.
Воины проверили доспехи и пошли вдоль домов, осыпавшихся пятилетка за пятилеткой так, как деревья вокруг них осыпались осень за осенью. Арктическое дыхание северного ветра становилось всё яснее, всё ближе. Только сибирские кедры, да сосны с елями сохранялись целые и зелёные; тайга величаво теряла лист, деревья в своей полунаготе уподоблялись оруженосцу.
Святослав тряхнул головой, громко сказал:
- Как думаешь, Иван, водится тут глина, на которой вы печи кладёте?
Мальчик быстро забегал пальцами по прибору, вгляделся в окошко и отозвался радостно:
- Есть жирная! Да зачем она?
- Печь сделаем.
- Сашке-то? А где? А как?
Святослав усмехнулся:
- Вот в приборе и узнай.
Иванушка вспыхнул, надулся от важности, взял себя в руки и уже не отрывался от прибора, на ходу делая расчёты, шагая наугад, краем глаза следя за широкой кольчужной спиной богатыря.
Святослав раздумывал, в каком месте лучше и пожаробезопаснее провести стрельбы. Выйдя со двора в сторону, противоположную той, куда отправился рыбачить Саша, богатырь хотел тоже выйти к реке и при этом не зацепить мальчика-отшельника. В приборе Святослав уже видел сидящего на берегу Сашу, но на их собственном пути находилось болото, и оба воина уже двигались по хлюпающей поверхности вдоль камышей, а реки что-то видно не было.
Святослав откинул с тропы завалившуюся осину, та с шумом осела в камышах. Вдруг с той стороны раздался шорох и треск, и понизу что-то ломанулось живое, бурое, понеслось прямо на Святослава. «Британский спецназ!», пронеслась мысль, «а, нет! кабан.»
Богатырь оценил ситуацию и понял, что выстрелить не успеет. Он ужасно прыгнул вперёд, разворачиваясь и следя за проносящимися мимо него клыками, одновременно крича мальчику, удивлённо оторвавшему задумчивый взгляд от прибора:
- Стреляй, мой дорогой друг!
Не успел Святослав сделать отбив рукой по земле, как Иванушка, не меняя на лице выражение увлечённой сосредоточенности, достал свой меч и выстрелил в удалявшегося кабана. Огненная линия пронеслась вдоль земли и поставила точку где-то в мохнатом загривке вепря.
Зверь споткнулся неуклюже, но встал на ноги и заковылял, разбегаясь, вновь приближаясь к невольным охотникам. Неожиданно Иванушка, вместо того, чтобы стрелять, поднял меч наперевес и пошёл на кабана.
Святослав побелел, перекатился обратно к тропе, вскочил и, поймав левую руку мальчика, дёрнул её на себя что было сил. Оруженосец перелетел через тропу прямо над несущимся вепрем.
Упав на землю, прижимая к себе Иванушку, богатырь выстрелил, и его меч остановил грозное движение кабана у самых камышей.
- Ты что это? Двойку получить по стрельбам хочешь? - не зная что шептал Святослав мальчику.
- Святослав, я... - Иванушка тоже обнял своего спасителя и, приходя в себя, прошептал ему на ухо, - У нас в деревне свиней не так колют. Не стреляют.
- Какая же это тебе свинья, - нежно погладил Святослав отрока по спине и, не отрывая своего взгляда от его глаз, чувствуя, как мальчик изгибается под его рукой, с замиранием сердца округлил пальцами отроческие упругие и горячие ягодицы. - Не слишком ли ты обогрев себе настроил?
- Нет, - шептал мальчик краснея, - Это природное.
И он, ощутив восторг исполнения давнего и долгого желания, совсем прижался своим лицом и поцеловал Святослава в губы.
У богатыря потемнело в глазах, он развернул Иванушку, целуя его и обнимая что было сил. Мальчик подумал, что его доспехи ещё неплохо защищают его. Святослав мял его, лапал с долго сдерживавшейся страстью, крутил его вставшие соски, крепко прижимал к себе, ерошил ему волосы и вновь целовал. Иванушка улыбался сквозь слёзы от боли, но терпел и не вырывался, а наоборот, отдавался этой суровой неравной борьбе с бьющимся сердцем и сбившимся дыханием, чувствуя неведомый восторг, желая узнать его до конца.
Одной рукой Святослав нежно, но крепко придерживал напрягшуюся письку мальчика, а другой приспускал свои порты, освобождая истосковавшийся хуй. Иванушка, сцепив зубы, ощупал пальцами огромную залупу между своих ягодиц и, подвывая от страха, мужественно качнул бёдрами назад, одновременно с приближением богатыря, медленно но верно входившего в мальчика. И всё-таки всей влюблённости мальчика не хватило на то, чтобы справиться с дикой болью, он закричал вместо кабана, думая, что умирает в железных объятиях возлюбленного богатыря.
Святослав, вставив хуй и утолив первый мучительный голод, замер. Он не хотел теперь ласкать мальчишку, сопереживая ему, терпящему боль. Он не хотел, чтобы Иванушка возненавидел его за страсть, и потому только держал его нанизанным на свой хуй и тяжело дышал.
Иванушка затих, привыкая к своему влагалищу для богатырского хуя. Эту боль, как оказалось, можно было и вытерпеть. И вновь на него нахлынули все его горячие чувства к Святославу, которые он скрывал и которые он не понимал всё это время хорошенько. Он чувствовал томление в письке, зажатой теперь в ручище богатыря, и этот плен его волновал. Иванушка стал тихонько ёрзать, ему не терпелось узнать все возможности своего нового положения. Боль теперь словно разделилась: одна, большая и толстая, осталась на входе, а другие кольца боли теперь дрожали в глубине, и мальчик словно бы раскачивал их, стремясь уловить волну и скользить на ней. Он обхватил ладонями ладонь Святослава, желая каким-то образом сдвинуться из положения со своей писькой, начать что-нибудь, чтобы миновать мгновение, оставить его в прошлом, узнать будущее.
В этот миг Святослав начал движение внутри Иванушки. Вся вселенная, казалось, сдвинулась с места и прибывала состав за составом на маленький и неприспособленный мальчишеский вокзальчик. Не отрок двигался относительно мира, а сам мир двинулся, надвинулся, отступил и вновь подступил ещё объёмнее, ещё всеохватывающе. Боль в мальчишеской попе никуда не пропала, но у боли теперь отчего-то появился сладкий привкус, а писька птицей затрепетала в богатырском кулаке. Мальчик приноровился к торжественной боли, желая терпеть её ради своего командира. Терпеть оказалось возможно, и Иванушка очень обрадовался, усердно всхлипывая, давясь слезами и вскрикивая в такт ебли. Богатырь вновь остановился, желая дать оруженосцу передохнуть. Иванушка изогнулся насколько мог и потянулся сильно покрасневшим лицом вбок и вверх, пока Святослав, приблизившись, не поцеловал его.
- Спасибо, - простонал отрок; по щекам его катились слёзы.
Теперь Святослав ебал плачущего Иванушку непрерывно, стремительно приближаясь к концу, но прежде чем он спустил всё своё длительное воздержание в мальчишескую истерзанную попу, Ианушка и сам остро и сладко успел забрызгать руки богатырю.
Они рассоединились, но сразу же приникли друг к другу и целовались долго, пока не почувствовали, что изначальный их тайный и сдавливаемый жар, выплеснувшись, успокоился, выпрямился и спокойно и надёжно горит теперь.
- Надо ему побыстрее кровь спустить, - сказал Святослав, отрываясь от мальчика.
Он поднял меч и направился в камыши.
Когда Иванушка слил всё, что оставалось у него внутри, и, вытерев глаза, подошёл к Святославу, то увидел лужу крови, мешавшуюся с болотной водой, а богатырь уже тащил кабана на сухое место.
- А вот лыка бы надрать нам! - улыбнулся Святослав. - Нет верёвки, а без неё как привяжешь?
«Пороть меня хочет», подумал со счастливой опустошённостью мальчик и, обернувшись, увидев растущие липы, пошёл к ним, выбрав дерево вершка в два толщиной, приставил меч снизу к стволу и повёл надрез вверх, насколько хватало роста. Прикинув свой вес и свои брыкания, отмерил ширину лыка и сделал рядом второй надрез, потом ещё. Обрезав сверху и снизу эти полосы, он убедился, что лыко от коры вообще не отделяется. «Летом бы надо заготавливать, а отмачивать всё одно долго.» Нарвал пучок травы прямо с влажной землёй, замазал наготу дерева, понёс богатырю ворох лыка с корой.
- Что ж, раздеваться мне разве? - сказал Иванушка с трепетом.
- Да куда уж дальше-то раздеваться, - рассеянно проговорил Святослав, ворочая тушу кабана, который, впрочем, оказался не таким и большим, а скорее всего даже и молодым. - Что? Зачем тебе раздеваться?
Он разогнулся, посмотрел на Иванушку в упор и вдруг догадался, как именно понял мальчик его приказ. Святослав упёр руки в бока и расхохотался.
- Так ты что же... Подумал, я тебя... связывать!.. Уа-ха-ха... Кабан! Подвесим его. - приговаривал он, смеясь.
От богатырского хохота у мальчика заложило в ушах. Но не только; какой-то давний страх, мучивший Иванушку то и дело, являя ему ужасные мысленные изображения событий,  в которых отрок принимал участие наяву, вдруг выставлен оказался в смешном свете! Это оказалось таким неожиданным и простым освобождением, что Иванушка и сам радостно засмеялся.
Они привязали кабана за задние ноги к ветвям, и Святослав мечом надрезал тёмную шкуру зверя на брюхе и на ногах, стал её оттягивать и стаскивать книзу, пока не дошёл до головы и не отрезал её вместе со шкурой.
На розовой туше богатырь подрезал письку, распорол брюхо и вырезал кишки. Иванушка отрезал почки и печень, отделив осторожно в сторону желчный пузырь, обвязал лыком, подвесил. Вдвоём они разделали тушу и привязали мясо к шестам, вырубленным из тонких стволов.
Святослав ещё раз оглядел место битвы, рассудив, что остатки в тайге долго не останутся, потом объявил стрельбы оконченными, объявил оруженосцу благодарность, после чего оба воина, со следами крови и жира на доспехах, выступили в обратный путь, неся шесты со своим спасением.
В городке было тихо, день клонился к вечеру. Иванушка был на кухне в сашиной квартире, он искал подходящую посуду для дичи. Святослав, укрепив на поленнице шесты с мясом, отмывал свою кольчугу. Рубаха его была в пятнах крови. Саша вошёл во двор с удочками и тяжёлым от рыбы ведром, увидел Святослава и остолбенел.
- Что Вы сделали с Ванечкой? - вскрикнул он, бросив всё и подбегая к богатырю.
- С каким ещё Ванечкой, - удивился Святослав, испугавшись, не домашнюю ли свинью они освежевали.
- Вы его убили! Я так и знала! Упырь! А я-то дура, - голосил Саша и заламывал руки.
Богатырь посмотрел на свою окровавленную рубаху, потом на Сашу и захохотал уже второй раз за этот день. В это время из дома со сковородой в руке вышел Иванушка. Он увидел Сашу, улыбнулся, но сразу же придал себе важности и, хоть и нетерпеливо подбежал к нему, но заговорил самым небрежным тоном, указывая рассеянно на кабанину и взмахнув сковородкой:
- Сашка, мы тебя не дождались, извини, я у тебя на кухне был, а то надо же дичь готовить.
Саша покраснел как рак, стих и, напряжённо вспоминая свою только что произнесённую речь, пробормотал, глядя в небо:
- Да нет, это вы меня простите. - и добавил неуверенно, - Я дурак.
Святослав помолчал, подумал и произнёс:
- Саша, почему ты дурак? Ты умный. И очень ответственный.
- Да что у вас тут происходит? - развёл руками Иванушка. Он задел сковородкой свой доспех, и снизу его живота раздался нежный звон.
Святослав и Саша невольно посмотрели на иванушкину письку, за ними и он опустил глаза вниз; смех стал всеобщим. Как будто оттаяли души; и это выглядело удивительным, потому что заморозки на наших холмах и увалах ещё не наступили, и не нужна была бы, кажется, оттепель.
Ужин удался на славу.
- Если Бог есть, то почему в мире так много зла? - говорил Саша.
- Ты прав, - сказал, отодвинув тарелку, Святослав, - В мире так много зла, что люди даже убили сына Бога.
- Иисуса Христа Вы имеете в виду? - Саша откинулся на спинку скамьи. - Так что ж? Его убивай, не убивай, всё равно отец воскресит. А вот люди-то! Почему они рождаются больными да увечными, а если и здоровыми, то всё одно на них всякие напасти приуготовлены? Нищета, голод, безработица, налоги. Обманы на каждом шагу. Лишь бы деньги отобрать. Или честь. В страхе всю жизнь живёшь, если раб. А если господин, то ты себе не принадлежишь, должен всегда соответствовать своему эксплуататорскому классу. А как умрёшь, то и на кладбище продолжается то же самое. Полюбуйтесь на эти города мёртвых: у богатых и надгробия богатые, а у нищих та же нищета на могиле, да ещё и обманут его, выкопают и захоронят где похуже, а его место займёт гроб богача.
Святослав внутренне сжался. Он только что постарался приложить все усилия, чтобы проигнорировать тайну, случайно вырвавшуюся с языка у Саши. Ему требовалось время, чтобы обдумать эту тайну, решить, как поступить. Однако Саша сейчас как бы намеренно вёл себя разнузданно. Наверное, он хотел показать Святославу, что не боится открытия своей тайны. Саша нарочно провоцировал богатыря, вызывал его на спор, и реагировать следовало мгновенно. Но какие бы доводы Святослав ни привёл, Саша постарается в другом: вывести богатыря из себя, чтобы торжествовать: так вот как ты мстишь мне за тайну, случайным слушателем которой ты оказался!
Внезапно в разговор вступил Иванушка.
- Но ведь тут же получается противоречие, - сказал он Саше. - Если ты утверждаешь, что Бог силён воскресить своего сына, то какая разница, как устроен этот мир и, в частности, кладбища? Умершие ведь не задержатся долго в гробу, их ждёт неминуемое воскресение.
Саша с негодованием повернулся к Иванушке:
- Ты не понимаешь! Бог — это одно, а человек — это совсем другое.
- Да мне кажется, это ты не понимаешь, - улыбнулся Иванушка, не повышая голоса. - Если ты радеешь о всём мире с его ужасами, то ты должен был бы и о себе подумать. Иначе получается какое-то лицемерие: ты рассуждаешь о несправедливом мире, ты рассуждаешь о Боге; но а сам-то ты? Ты же не Бог, чтобы со стороны судить о вселенной? И если ты делаешь себя Богом номер два, то докажи это, создай мир справедливый.
Сашино лицо вытянулось, видно было, что он не ожидал такой точки зрения. Кроме того, он ведь хотел установить отношения с Иванушкой за счёт Святослава. Чтобы шантажировать богатыря: «Святослав, ты злой, ты ненавидишь меня». И чтобы вызвать любовь Иванушки, но остаться при этом в стороне: «Святослав, разве я виновата, что Иванушка любит меня, а не тебя?»
- Между прочим, вы как раз и сидите ныне в том самом справедливом мире, который я создал, - произнёс Саша тоже тихо и опустил длинные ресницы.
Святослав заметил взгляд Иванушки на сашины ресницы и произнёс дружелюбно:
- Кстати, Саша, ты не против, что мы немного помогаем тебе в твоём мире?
- Отнюдь не против.
- Знаешь, холода скоро начнутся. Что если тебе печь на твоей кухне сделать?
- Да там ведь фундамент не сделаешь на втором-то этаже, - заявил Саша.
Но Святослав был рад, что беседа из области ревности перетекла в практическую область.
- Конечно, лучшая печь в мире — это русская печь. Самая здоровая пища получается. Но она на отдельном основании всегда. Но на втором этаже можно пол разобрать и положить совсем маленькую печь, а трубу в окно. Главное, тягу рассчитать, чтобы угара не было.
- Я посчитал и вес, и размеры для тяги, - сказал Иванушка, повертев прибором. - У них в доме бетонные перекрытия, строители коммунизма постарались.
Саша, услышав это, сразу согласился и даже предложил достать кирпичей.
Остаток дня прошёл в добывании кирпичей и глины. Вечером Святослав предложил замариновать мясо, а назавтра жарить шашлык. Впрочем, «предложил» - это не совсем точно описывает хождение богатыря между двух мальчиков. Святослав уже понял, с каким искушением он столкнулся в лице Саши, развязавшего битву за Иванушку. Каждый свой поступок богатырь теперь отмеривал до семижды семидесяти раз.
Сам Иванушка не замечал ничего, пребывая в самом сладком неведении — неведении любви о каверзах этого мира.
Святослав, когда остался сам-друг с Иванушкой в комнате, отведённой им Сашей, ночью велел по очереди быть в охране. Лучина тихо горела над ендовой с водой и дарила воинам самые фантастические тени.
- Ты сначала поохраняй богатырскую нашу силушку, два часа, потом буди меня, не стесняйся, и я стану охранять твой сон, а потом опять твоя очередь придёт на охрану, так по два часа ночь и пройдёт. - богатырь думал обдурить оруженосца, хотел поспать пару часов, а потом всю ночь бодрствовать, чтобы обдумать битву, в которую он вкатился по рельсам через арку с барельефом.
Святослав, стянув с себя военное облачение и полюбовавшись с дивана, как ладно сидят доспехи на мальчике, мгновенно уснул. Когда он вновь открыл глаза и в темноте вгляделся в прибор с подсветкой, то с удивлением обнаружил, что проспал четыре часа. Дверь, увидел он, была приоткрыта, и откуда-то из глубин квартиры раздавались отроческие голоса, донося до гостевой комнаты неясный свет.
Святослав босиком подошёл на цыпочках к двери. Ему было неприятно, что он ревнует своего оруженосца, он злился на самого себя и головой понимал, что винить Сашу нельзя. Однако сердце его, после вчерашней спасительной переплавки в лесу, горело и собиралось расстрелять Сашу огненными стрелами. Богатырь прислушался.
- Зачем тебе этот упырь, что ты в нём нашёл? - говорил Саша каким-то лихорадочным голосом, каким-то грудным голосом.
Святослав затаил дыхание, прижав руки к груди. Раздался голос Иванушки:
- Саша, Саша, почему ты так говоришь! Я же ведь чувствую, что ты не такой. Ты как будто назло кому-то ведёшь себя так, и на ужине тоже. Как будто ты хочешь перелезть в зеркало и быть в зазеркалье. Мы все по эту сторону, а ты — по другую.
- Так ведь Иисус ваш такой и есть. Царство его не от этого же мира, а от того мира.
Иванушка помолчал, вздохнул и ответил:
- Да и аминь. Царство Иисуса не отсюда. Но Иисус явил нам благодать независимо от дел закона. А у тебя из закона всё.
- Скажи ещё, что я жид.
- Вот опять, - грустно говорил Иванушка. - Что, жид ты?.. Разве обязательно жидом надо быть, чтобы быть связанным законом? Как будто только у жидов заповеди, а у остальных народов родители своим детям не дают наставлений и запретов! Как только это наставление ты услышал, так сразу и умер, а закон родительский ожил. «Нельзя за девочками в ванной подглядывать!» Если б не эта заповедь, как бы мы узнали, что в ванной существует возможность подглядеть? Причём умом-то мы понимаем, что это хорошо и морально, не пялиться на голых девок, а по плоти исполнить эту заповедь не можем! И теперь когда мы хотим сделать хорошо, то выходит у нас одно плохо. И от этого мы мучаемся, и нуждаемся в спасении. Разве не мучаешься ты после того, как дерзишь Святославу?
- Ты ничего не знаешь. Ты ещё маленький мальчик. И я и правда не хочу тебя соблазнять. А то, что я мучаюсь, пусть, ты пока не понимаешь это. Без мучений не родишь. Но вопрос один к тебе: у тебя было что-нибудь со Святославом?
- Я его люблю очень, давно, - промолвил Иванушка.
Голос Саши зазвенел:
- А я тебя люблю. Я девочка.
Наступила тишина. Все трое слушали, как шумит тайга.
- Я убежал из дома, - устало рассказывал Саша, - Я не хотел жить той жизнью, которую мне навязали, я хотел быть мальчиком. И я устроил тут свою жизнь. Я живу, как пионер, мне очень нравится. Однажды медведь забрёл в городок. Я его выгнал, я этим горжусь, это мой участок. Давно с людьми не общался, отвык, перескакиваю с пятое на десятое; Максимка. И когда вы показались в моих владениях, я понял, что от вас так просто не отделаться. Сразиться с вами в прямом бою я бы не смог. Но научиться у вас мужеству — вот чего я захотел. И прикипел к тебе сразу, как увидел тебя. И вот растопил ты моё сердце, понимаешь? Расплавил всю мою твёрдость. Ненавижу тебя!
Саша зарыдал.
«Противоречие же выходит», подумал Святослав, чтобы хоть что-то подумать, «только что он признался ему в любви, и вот уже признание в ненависти.»
После этого началось что-то невероятное. Все шесть иванушкиных сестёр выступили на сцену утешения. Святославу казалось даже, что и голосов было шесть, которые мягко увещевали, заигрывали, сюсюкали и смешили невидимого Сашу.
Саша вздыхал, ойкал, стонал, сам смеялся. Оба возились и перешли на шёпот. Святослав тихо вернулся к дивану, сел, положив сцепленные пальцами руки на колени, и в темноте бесцельно водил глазами за неясными зубчатыми силуэтами за окном, думая о битве добра со злом.
Стало светать, послышались иванушкины шаги. Святослав мгновенно лёг и закрыл глаза. Иванушка вошёл, прикрыл дверь и повернул ключ. Постоял на месте, сел на свой диван, потом встал, еле слышно походил в дальнем углу комнаты, остановился, потом вновь Святослав разобрал его шаги, устал притворяться спящим, хотел приказать оруженосцу сдать пост, и ему так и приснилось, что он хвалит Иванушку, отправляет его на диван отдыхать, а сам заступает на охрану, и проснулся богатырь уже утром.
Иванушка сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на голые деревья за окном, в которое светило солнце.
- Друг ты мой ситный! - воскликнул Святослав, протирая глаза. - Что ж ты не разбудил?
Мальчик мгновенно обернулся, качнув локонами, и просиял, спрыгнул на пол. Он был юн и свеж, только глаза у него были обведены чёрными кругами, будто он только что насурьмился.
- Я... я задумался, - отвечал он, прямо смотря на Святослава.
Его взгляд стал огромным, но богатырь подивился, что Иванушка после бессонной ночи и ночного сражения совсем не казался усталым. Какой-то огонь горел у оруженосца внутри и озарял всё окружающее.
Святослав, поколебавшись, обнял Иванушку, грубовато приговаривая:
- Негоже геройствовать в одиночку.
Сразу же вспомнил, что до встречи с Иванушкой он и сам богатырствовал в одиночку. На ощупь Иванушка был очень горяч, да и так, улыбаясь, распространял вокруг себя щедро тепло. Святослав вдруг осознал, что стесняется этого сияния у мальчика. Богатырь чувствовал себя как бы недостойным любви своего оруженосца. «Возможно, это и есть мой подвиг — принять любовь, как она есть», подумал Святослав и поцеловал мальчишку в лоб. Иванушка потянулся, прижался к богатырской груди.
Оба разделись и спустились во двор, обливались студёной водой из бочки. Саша, услышав их крики, подошёл к окну и жадно вглядывался, боясь пропустить хоть одно движение богатырей. Внезапно его словно осенила какая-то мысль, он отступил назад, отчаянно мотая головой из стороны в сторону, как бы не веря и не соглашаясь, однако всё же простонал, сорвал с себя всю одежду и побежал во двор.
- Как вы это делаете? - спросил он как ни в чём не бывало подходя к бочке, словно только что гулял и случайно встретил своих гостей.
- Вдохни поглубже, а когда я полью воду, кричи изо всех сил, - объяснил Святослав, наклонив голову и сосредоточенно чертя пальцем ноги по дворовому песку.
Он наполнил кувшин и осторожно облил голого Сашу со всех сторон. Тот заголосил во всю ивановскую. Иванушка ладонями растёр его.
Святослав приказал всем возвращаться в дом. Они бежали, три человека, уравненные водой и новой жизнью, одинаковые: богатырь с хуем, оруженосец с писькой-хуем и отшельник с писькой-пиздой. Возбуждённые, они растирались полотенцем и совсем согрелись и раскраснелись. Решили чай пить на кухне.
Кухонная беседа незаметно перетекла в строительство печки. Орудуя приборами, богатыри вырезали деревянный пол и на показавшемся бетонном перекрытии Святослав выложил первый ряд небольшой печи, ставя красные кирпичи на глиняный раствор. Ряды возвышались, богатырь приспосабливал найденные железные пластины для крышки и задвижек, в соответствии с данными прибора устроил дымоход. Дымоход вывели через верхнюю фрамугу наружу.
- Пару дней надо бы просушить печь, - сказал Иванушка, вперясь в прибор.
- А потом и испытаем её. Тяга, думаю, хорошая будет на этой высоте. - Святослав посмотрел в окно.
Уже вечерело, когда три богатыря добыли в дворовом очаге углей из костра, нанизали вчерашнюю дичь, проведшую эту ночь в масле от иван-чая с черемшой, на старинные шампуры и вскоре двор наполнился приятным благоуханием.
- Святослав, - говорил Саша, - Я хочу быть с вами. Я хочу полететь на твоей ракете.
И Святослав понял со всей ясностью, что подвиг, о котором он столь долго размышлял, заключается в том, чтобы сказать «нет».
Когда позднее, на корабле во время полёта к чёрной дыре, Иванушка то и дело возвращался к этому таёжному разговору, Святослав чертил для него линии судьбы, их скрещения, объяснял необходимость идти своим путём, сознательно выбранным; но в действительности единственный огонь, который богатыря настигал из далёкого уральского дымохода, был пламя сомнения. Святослава мучило предположение, что он мог отказать Саше присоединиться к их полёту по причине ревности.
Когда богатыри покинули городок строителей коммунизма, Саша, к удивлению своему, горевал недолго. Он вспоминал, с каким отчаянием кричал на Святослава, как горячо обнимал Иванушку, и улыбался тихо, будто расстался не с гостями, а со своими переживаниями. Он успокоился, перестал бесцельно бродить по окрестностям, и почувствовал внутреннюю подготовку к пути, на котором он сделал столь длительную, но и полезную остановку.
Однажды он увидел, как в городок заходят вновь два человека, юноша и девушка. Они были с рюкзаками и в недорогой дорожной одежде. «Это я и Ванечка», подумал Саша, и вышел им навстречу из-за арки с трубящими пионерами.
- Не хотите ли ко мне в гости?
И он оставил их жить в своём мире, познавать его и креститься в него, а сам по первому снегу двинулся дальше по своей жизни.
В ракете время шло своим чередом, Святослав утешал Иванушку тем, что сравнивал его служение оруженосца со службой в армии.
- Девушки всегда ждут парней из армии. Вот и твоя жидовочка подождёт.
- Да Саша ведь не девушка, - возражал Иванушка.
- Кавалерист-девица такая, да? - оторвался Святослав от приборов.
Небо за окном было чёрное и звёздное. Ни день, ни ночь, ни небо ничего уже не значили в таком далёком космосе, а что действительно имело значение, предстояло выяснить на своём опыте.
Когда посреди нашей вселенной Святослав второй раз вставил свой хорошо смазанный хуй в стоявшего раком Иванушку, мальчик, приготовившийся к боли, с удивлением почувствовал только лёгкое и скользящее вхождение между своих ног. Святослав уже не торопился, действовал медленно и нежно, стараясь вызвать у мальчишки удовольствие. Иванушке и вправду понравилось, как внутри у него замерцали какие-то приятные искорки, ещё непонятно где и непонятно отчего, а писька его дрогнула и приподнялась. Святослав прислушивался к невольно глубже задышавшему мальчику и елозил своим хуем едва-едва. Он улыбался и дразнил Иванушку, трогая его ягодицы и проводя мельком по его соскам. Иванушку захватила эта нежная пытка, голова у него запылала, ему стало так приятно в попе, что он поневоле сжал её, обхватив толстый хуй. Мальчик выгнулся и вне себя подался назад, робко и неуверенно насаживаясь, прижимаясь ягодицами к животу богатыря. Теперь Святославу приходилось прилагать усилие, чтобы продолжать движение. Эти мерные и пока ещё несильные скользящие движения стали для него более приятными, и Святослав понял, что начинает терять голову. Он вынул хуй и хлёстко постукал им по мальчишеским ягодицам, приговаривая: «не торопись, не торопись поперед батьки в пекло». Иванушка опустился щекой на постель, не зная ещё, насколько красивы и манящи положения, которые он придавал своему телу.
Святослав вновь взялся за отроческие бёдра и нырнул. Иванушка ощутил довольно сильный толчок, это было неожиданно после всей святославовой ласки. Его будто неожиданно ударили внутри. Мальчик непроизвольно потянулся вперёд, убегая от болезненного поступка богатыря, но тот крепко держал его в своих объятиях и прижимал к своему телу. Иванушка пожалел теперь, что разомлел от первоначального сладкого трения и слишком сильно сжал свою дырочку. Он попытался было снова расслабиться, но тут от первого богатырского удара внезапно принеслось неведомое эхо, и по низу живота у Иванушки разошлась сладкая волна. Её сладость нельзя было сравнить ни с чем, что он испытывал доселе. Она поразила его, ошеломила, спутала все его прежние представления о жизни.
Святослав подождал, пока мальчик понял всё это и только тогда ударил второй раз. Иванушка вскрикнул от боли, что есть силы сжал простыню в кулаках. Из глаз его брызнули слёзы. Но вторая сладкая волна внутри него не замедлила себя ждать и укутала его, утешила его, подчинила его. Мальчик застонал и выгнулся.
Святослав сосредоточенно качал Иванушку на качелях бытия: туда — боль, обратно — наслаждение. Ебля шла своим чередом. Мальчик почувствовал, что от ударов богатыря его собственная писька налилась и сладко распухла, напряглась так сильно, как никогда до этого. Он удивился, что такое возможно. Он размышлял, сколько времени ему теперь удастся терпеть богатырские предстательные удары.
Святослав, оценив состояние мальчика, решил кончать. Он вновь изменил свои движения, ускоряя и ускоряя их, отчего Иванушка уже не успевал считать удары, посыпавшиеся на него измаильским штурмом. Волны набегали одна на другую, увеличивались в силе, и наконец мальчика подхватил девятый вал и понёс его, казалось, быстрее, чем мчалась их ракета. Оруженосец сдался на милость победителю, задрожал, покрытый гусиной кожей, с каменными сосками, его писька напряглась, изогнулась и отчаянно выстрелила. Но ещё прежде он птицей забился в руках у богатыря, кончая раз за разом, удивляясь, недоумевая и радуясь, что и Святослав взорвал у него внутри горячий поток и радостно ахнул. Огонь испытал их дела.
Млечный путь потёк из пульсирующей счастливой дыры; богатырь привлёк мальчика к себе, и они лежали на небе, как одно созвездие.

 

Маша из Кунцева©2026