Мальчиком, бегущим резво,
Я предстала Вам.
М. Цветаева

            Почему в детстве дни такие огромные, длинные, - а при наступлении зрелости время коротко?
Подходя к остановке «Дворец спорта», Саша размышлял, как много событий произошло с утра, и они все вместились до полудня, а ведь ещё после обеда сколько времени! И это ведь не только потому, что сейчас летние каникулы, это и в школе так много всего случается в шестом классе и невозможно уже терпеть все эти приключения, а взглянешь на часы: ещё только перемена после третьего урока.
Сегодня утром на сашином велосипеде спустило колесо. Саша потащил велосипед обратно в квартиру, на балконе ключом открутил колесо, снял цепь, потом отсоединил шину от обода и вытянул сдувшуюся чёрную змею камеры. Насосом накачал её снова, и она стала приятно-упругой, подрагивала с глухим звоном в руках. Саша налил в таз воды и стал топить камеру, поворачивая её по кругу, пока в повреждённом месте из неё не пошли пузырьки воздуха.
- То-то же, Змей Горыныч! - удовлетворённо произнёс Саша.
Он нарисовал шариковой ручкой на камере кружок, съел несколько бутербродов с яблочным повидлом, пока камера сохла на балконе, а потом вырезал из старой резины заплатку и наклеил её на кружок, и зажал в отцовской струбцине, затянув винт что было сил.
Без велосипеда во дворе всё стало медленным и неуклюжим. Саша сидел на бордюре и осматривал двор через синее стёклышко, когда вывернул синий одноклассник Лёха на синем велосипеде и синим голосом крикнул:
- Поехали лучше на реку!
Саша встал и рассказал про свою аварию.
- Ну и чё! Поехали давай на багажнике!
Саша вдруг осознал, что как раз одет в плавки. Но поверх были синие пионерские парадные шорты, из которых он уже вырос, и белая тесная майка с узкими бретельками, которая то и дело выпрыгивала из-за пояса и оголяла пупок. Не совсем понятно было, можно ли в таком дворовом виде ехать через весь город. Саша сказал:
- Да на багажнике я не знаю. Чё я, рыжий, что ли?
- Да чё ты ссышь! Сначала я тебя, потом ты меня. Садись, - Лёха перестал ездить кругами вокруг Саши, притормозил педалью.
В сквере они догнали ещё троих наездников; Серого и Витька Саша знал по двору, а Парамонов учился в шестом «д».
- Лёха, ты чё, сегодня с подругой? - засмеялся Парамонов.
«Так и знал ведь: дразниться будут», подумал Саша обречённо, краснея.
- А ты без подруги? Тихо сам с собою, правою рукою... - запел Лёха, потом быстро обернулся к Саше и подмигнул, - Не ссы, ща мы его достанем!
Он закрутил педалями и, пока все смеялись, незаметно приблизился к Парамонову и, прицелившись, отвесил тому расслабленной ладонью сверху вниз по натянутым ягодицам.
- Ты чё, бля! - завопил обожжённый Парамонов, - Шуток не понимаешь!
- Бля, вы заебали, ребята! - крикнул Серый. - За дорогой следите!
Лёха так ни разу и не пустил Сашу за руль. На Цне было людно и шумно. Ребята разделись, поплавали у берега, потом легли в ряд на траву и под горячими лучами солнца лениво обсуждали старших девок, бывших на пляже в одних купальниках. Саша молчал и краснел.
Потом ещё искупались, потом ещё и ещё.
На обратном пути у столовой химкомбината Лёха увидел Катьку Мещерскую в розовом сарафане, махнул Серому рукой, чтобы не ждали, долго с ней болтал, а потом неожиданно задушевно попросил Сашу уступить место однокласснице. Саша помог ей залезть боком на велосипед и оправить задравшийся подол, и Лёха увёз её, а Саша пошёл на ближайшую остановку, к стадиону, ошеломлённый видом белых трусов.
На остановке «Дворец спорта» сидели и стояли юные спортсмены. Они были молчаливы и одеты все в одинаковые спортивные костюмы. Скорее всего, у них как раз кончилась тренировка и они разъезжались по домам. Саша предпочёл бы не встречаться с ними, потому что они внушали ему некое благоговение, некий трепет перед их тайным братством. Он оглядел свои голые ноги, вздохнул и почтительно приблизился.
- Те же и Маша, - донеслось до него со скамейки.
У Саши загорелись уши, он сделал вид, будто это относится не к нему. Тем более, что никто не засмеялся. Надо было срочно увлечься чем-то, принять в чём-то участие, и Саша, пройдя мимо скамейки и удивившись, сколько человек на ней уместилось, поспешил к зрителям в одинаковых спортивных костюмах, стоявших кругами вокруг сцены, скрытой от сашиных глаз. Саша встал позади в райке в ожидании. Через пару минут одинаковые стриженые затылки переступили, сдвинулись, и в узкий просвет Саша увидел сцену. Это были два голубя сизого цвета, они не летали, а ходили по асфальту то в одну сторону, то в другую. Они были такими круглыми и так упруго покачивались при ходьбе, что больше всего напоминали сиськи, виденные Сашей только что на пляже. Саша потупился, порозовев.
Один голубь мало того что был округл, так ещё начал раздувать зоб и ещё больше округлился. Он топтался, кружился и ворковал. А второй голубь скромно всё старался кончить миром, вежливо ускользнуть. А первый всё надувался, всё наскакивал на второго и даже поклёвывал его в шею. Надутый преследовал-преследовал скромного, пока тот не сдался и не присел. Он сидел на одном месте выжидая и даже развёл крылышки в стороны и держал их у боков. А круглый голубь победно запрыгнул ему на спину, встал своими лапами на его спине, и, чтобы держать равновесие, расправил крылья и встряхивал ими, и шумно плескал. «Это же не два голубя», догадался вдруг Саша, «это голубь и голубка, и они это...»
- Ебутся, - сказали веско в первом ряду.
Саша смущённо отвернулся от сцены и заметил, что сидевшие на скамейке встали и придвинулись к нему, показывая на него и обсуждая.
- Пизды... пиздюлей... отпиздить, - донеслось до него.
Саша вежливо, но быстро стал задом выбираться из зрителей и наступил на ногу спортсмену. Тот крепко взял его за руку и приблизился. Саша вырвался и Гектором побежал вдоль стадиона, с сожалением видя, что его Ахилл преследует его, но и радуясь тому, что остальные ахеяне остались на остановке. Бежать было не только легко, но почему-то ещё и приятно: и плавки, и тесные шорты с каждым подъёмом ног сжимали сашину письку, и он высоко подпрыгивал, словно от щекотки. Ахилл сосредоточенно двигал локтями в отдалении, и Саше казалось, что завернуть за стадион и оторваться от преследования будет проще простого. Тем не менее из-за страха где-то в самом низу живота Саша чувствовал какую-то приятную тяжесть, которая теперь стала колыхаться и подрагивать, как с ним всегда обычно бывало в моменты ужаса.
Опасная остановка осталась за стадионом, вокруг тянулся пустынный сквер с ещё совсем молодыми деревьями. Саша был рад отсутствию пешеходов, потому что его писька совсем разбухла и, как он думал, была бесстыдно заметна под его и так бесстыдной одеждой. Внезапно преследователь начал стремительно приближаться, и Сашу охватил страх, усиливший сладкие колыхания и подрагивания меж ног. Саша как будто оцепенел, ему казалось, что он застыл под громадным белым облаком, а стадион тихо закружился рядом. «Он сильнее меня бегает», мелькнула у Саши мысль. «Почему ж он сразу не догнал меня?»
Тут сильная рука ухватилась за сашину майку, но не остановила его, а придерживала крепко, и даже влекла вперёд, немного подталкивая. Сашу охватил такой ужас, что острые и резкие волны сладостной жути разбегались снизу по всему его телу. Дыхание его сбилось, он застонал. Ахилл толкнул его в сторону, охватил и закружил, обдавая хвойным шампунем, гася скорость, и бросил в мураву, валясь на него. Ударившись мягко о землю, сашины волны выплеснулись к небу, и от этого он с искрами в глазах выгнулся, сотрясаясь от жуткого наслаждения, тёр голыми ногами друг о друга, извивался в цепких объятиях спортсмена, думая скрыть свой сладкий восторг видом приличного сопротивления, но не мог совладать со сладкой мукой, и всё егозил и егозил в руках победителя, медленно угасая и стараясь лечь животом книзу, потому что в своей письке чувствовал неладное и мокрое.
- Ты что, кончила? - произнёс хрипловатым голосом спортсмен, позволив Саше лечь ничком, но удерживая его за плечи руками и прижимая к земле своим телом.
Саша боялся показать своё лицо с пылающим щеками. Он не понимал, о чём его спрашивают; что значит, что он кончил? Кончил бег? Саша постарался собрать побольше злости, чтобы крикнуть нечто вызывающее, чтобы враг не думал, что побеждённый сломлен. Однако сладкое расслабление всё ещё плыло в его теле, и его ответ прозвучал жеманней некуда:
- Нет, я ещё убегу от тебя, серый волк, вот увидишь.
Спортсмен держал его и молчал. Потом с каким-то уважением сказал:
- Так это сладкое у тебя в первый раз, значит? А месячные уже есть?
Саша замер, осознав, что его переживания раскрыты. Конечно, эти спортсмены старше, они больше знают о жизни. Если он говорит про первый раз, значит, эта сладость бывает у всех и не по одному разу! Саша повернулся и отчаянно посмотрел в глаза победителю:
- А зачем ты со мной кувыркался! А месячных у меня нет, я по талонам езжу.
Спортсмен совсем отпустил Сашу, сорвал мятлик и засунул стебель в рот жевать, подложив руку под коротко стриженую голову. Он лежал на боку и рассматривал Сашу.
- Так ты не Маша?
- Нет, я Саша.
- Саша, как же ты теперь домой-то пойдёшь, посмотри на себя! Ты далеко живёшь? Ах да, ты же сказала, что по талонам ездишь.
Саша приподнял голову и осмотрел свою одежду. Майка задралась почти до грудей, а на шортах посередине растекалось пятно. Саша вскрикнул.
- Что это? Что ты со мной сделал? Ты меня убил, что ли? Это кровь? Будешь отвечать теперь, теперь тебя в тюрьму посадят, а меня на кладбище, - Саша всхлипнул и заплакал.
- Ну прям убил! - отозвался спортсмен добродушно. - Ты ж вот она, вертишься. Это не кровь, это сок такой.
- Сок? - повторил Саша недоверчиво, - Сок в магазине только.
- Так это другой сок. Зачем бы ты его пила! Организм его вырабатывает. Ты в каком классе?
Саша совсем перестал плакать, но ещё не совсем собрался с мыслями, потому что ответил, как загипнотизированный:
- Я в седьмой перешла.
- Ну вот видишь! В сентябре начнёшь учить анатомию, всё узнаешь про соки.
На Сашу будто веяло жаром от спортсмена. Ему хотелось прислониться к нему и заснуть. Но он встал. Спортсмен тоже ловко поднялся с травы, расстегнул свою спортивную куртку и снял её, оставшись в белой майке.
- Вот тебе куртка, накинешь, и не будет видно ничего.
Саша надел куртку и оказался, как в платье. Спортсмен велел её снять, затем сложил и обвязал ею сашину талию, завязав рукава узлом. Рукава свешивались вниз и шорты были видны, а пятна на шортах видно не было. Спортсмен сказал:
- Пошли ко мне домой пока, постираем тебе шорты, они быстро высохнут, и тогда пойдёшь.
Саша кивнул, а через несколько шагов спросил:
- А ты в какой класс перешёл?
- В десятый.
- Чё у вас, по НВП строгий учитель?
- Строгий. Да они все строгие! Это ж всё-таки военное дело, а не домоводство. Но ты не волнуйся, тебе ещё не скоро на НВП.
Они обошли стадион и дворами вышли на Советскую улицу, перешли её и на следующем перекрёстке свернули, беседуя о школьной жизни. Саша подумал, что рядом с таким человеком не стыдно идти по городу в шортах, которые стали так малы, что ягодицы так и рвутся из них снизу. Странно только, что всё началось с обзываний с этими спортсменами, а вот этот спортсмен не обзывается, а добрый. «Правда, немножко он обзывается тоже, потому что обращается ко мне, как к девчонке. Но это и во дворе меня так дразнят, и в школе. Но он хотя бы серьёзно так со мной. Ну, я не против ему подыграть.»
- А ты знаешь, Саша, у нас в спортшколе не все такие вредные. Просто мы, видишь, тело тренируем, всё время тренировки, а вы тут по городу такие нетренированные с голой ж... с голыми ногами расхаживаете, раздражаете ребят. Если хочешь знать, я за тобой специально погнался, чтобы от ребят подальше. С глаз долой — из сердца вон.
- Правда, что ли? - Саша влюблённо посмотрел на спортивного и добавил, чтобы сделать ему приятное. - Ну тогда ладно, я согласна.
Они зашли во двор. Спортсмен поздоровался с несколькими старушками, сидевшими на лавочке, и завёл Сашу в подъезд. Они поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. Рядом с прихожей находилась ванная, и спортсмен послал Сашу мыться под душем. Саша разделся и залез в ванну, задёрнул шторку. Когда он включил воду, спортсмен вошёл и взял его шорты и плавки, и сказал:
- Как наплещешься, вытирайся, а я тебе пока подыщу что надеть.
Через некоторое время спортсмен вновь приоткрыл дверь, держа в руках тёмное платье с белым воротничком. Саша стоял голый и большим полотенцем тёр свои смоляные локоны. Спортсмен повесил платье на крючок и вышел было, но как бы в задумчивости обернулся и ещё раз окинул взглядом сашино тело. Увидев болтающуюся сашину письку, спортсмен застыл, открыл рот и стоял столбняком, пока Саша не спустил полотенце с головы и промолвил:
- Ну вот, я готова. Что мне надевать?
Спортсмен замычал, указал пальцем на платье и выбежал в комнату, чтобы сидеть там в кресле, бессмысленно уставясь в картину с озером на стене напротив.
Саша в коричневом платье с воротничком и манжетами вошёл, распространяя запах розы, в комнату и тоже стал рассматривать картину, заложив руки за спину. Спортсмен очнулся:
- Какая ты красавица!
Саша, привыкший к комплиментам, спросил не оборачиваясь:
- А кто это рисовал?
- Друг моего отца, художник. Да ты сам... сама как картина. Ты мне напоминаешь, каким... какой я сама была в шестом классе, когда носила это школьное платье.
Саша обернулся, его глаза горели восхищением.
- Ты тоже носил это платье?
- Дура! Впрочем, нет, не ты дура, это я дура. Я девочка. А ты мальчик?
Саша уставился непонимающим взглядом на человека в спортивной одежде, одинаковой с костюмами таинственного братства у Дворца спорта.
- Конечно мальчик. Меня просто дразнят девочкой, я привык... ла; думала тебе угодить, ведь ты меня спас! А ты разве не мальчик?
- Вообще-то нет. Как бы я была мальчиком, если ты сейчас в моём школьном девчачьем платье?.. Но у меня, похоже, та же ситуация, что и у тебя, только наоборот. Я всю жизнь с мальчиками водилась, хочу быть заодно с ними.
Саша подумал.
- Что ж, я буду с тобой играть, как с мальчиком. А ты со мной играй, как с девочкой.
Спортсмен помолчал, вытер слезинку у глаза и сказал:
- Ты прав. Ой, ты права! А знаешь, Саша, что? Пошли на кухню и приготовим обед, вот! Да, и туфли гостевые красные возьми в прихожей, нечего босиком ходить.
Оба надели передники. Оказывается, тут на столе в миске, завёрнутая в кулёк, оттаивала замороженная курица.
- Здравствуйте, девочки; начинаем наш урок домоводства на дому. Сашенька, я буду разделывать курицу, а ты ставь воду на огонь.
- Да уж, тебе и правда не идёт такой голос, - протянул разочарованно Саша, отыскивая в шкафу кастрюлю, - Лучше хрипло разговаривай. А как тебя зовут?
- Я Ольга Охапка. Но в нашем кругу меня зовут обычно Олегом.
Ольга спросила, делал ли Саша когда-нибудь салат. Саша кивнул, и Ольга поручила ему это дело, сев чистить картошку, не желая «заставлять гостей пачкаться». Но Саша молниеносно вымыл, нарезал и перемешал огурцы с помидорами, покрошил укроп и, уже освоившись на кухне, нашёл постное масло в бутылке, заправил салат и придвинул табурет к Ольге, чтобы срезать шелуху с картошки в ведро.
- Ты пюре будешь или так? - сказала Ольга, наклоняясь над ведром, надеясь, что Саша не любит пюре и ей не придётся лишний раз возиться.
- Да просто так невкусно же! Можно, я пюре сделаю?
Ольга покраснела и ушла вывесить сашины шорты на балкон.
Кастрюли закипели, надо было бросать в одну мясо, а в другую — картофель.
Саша ловко нарезал лук и морковку и выложил всё, перемешивая, на сковородку, вертя так и эдак ручку газа, чтобы добиться ровной обжарки.
- Понятно теперь, почему тебя девочкой дразнят, - сказала серьёзно Ольга. - Мальчики так не умеют жарить. Да и я.
Саша покраснел. В ожидании готовности кастрюль они сидели за столом, пили золотистый настой из чайного гриба и болтали.
Ольга как будто сама оттаяла, размякла и только осовело моргала, когда Саша разливал куриный суп и подкладывал ей пюре с её же вчерашними котлетами.
Саша вымыл посуду и с сожалением сказал:
- Мне уже, наверное, пора. А то родители приедут с работы, станут искать ещё.
- Мне тоже надо на тренировку собираться, - сказала Ольга, вручая Саше его шорты и плавки.
Она всё-таки проводила Сашу до остановки на Советской и втолкнула его в заполненный синий троллейбус. Медленно пошла обратно, размышляя о событиях сегодняшнего дня и о новом знакомстве. А вдруг Саша и правда придёт к ней завтра, как порывисто пообещал ей у самых дверей троллейбуса?
Вечером Саша спросил у отца про сладкое. Тот выглянул из-за газеты:
- Сашок, да мы ж только поужинали, что же ты маме не сказал, что десерт хочешь?
- Да нет, пап, я про сладкое между ног. У меня, кажется, месячные.
Отец медленно и аккуратно расправил и сложил газету, проводя по каждому сгибу ногтем и сверяя уголки на совпадение друг с другом, встал с дивана и в книжном шкафу, где стояли бесчисленные тома советской энциклопедии, отыскал том на букву «П», раскрыл его на нужной статье и, посмотрев на мальчика, начал объяснения, изредка подглядывая в текст.
- Половое созревание характеризуется разными признаками у женского пола и у мужского пола. При достижении половозрелого возраста у девочек наблюдаются месячные, а у мальчиков — поллюции. Сопровождаемые яркими сексуальными ощущениями, данные проявления свидетельствуют лишь о биологической половозрелости, но никак о социальной.
Отец прошёлся по статье до конца. Саша поблагодарил, но им всё же овладело разочарование: научные термины хотя и описывали всё то, что он сегодня пережил у стадиона, но совсем не передавали эти самые яркие ощущения, а скорее навевали скуку и отбивали всякое желание изучать эти ощущения научно, а не на собственном опыте. Как будто Саша с целью разобраться в своих чувствах должен начать жить с роботами и учиться выражать свои радости на языке роботов.
- Пап, а может половозрелое проявление произойти в социальном смысле?
- Ты имеешь в виду, что ночные поллюции случаются днём? Вообще вот автор, - отец полистал энциклопедию, - Проф. мед. наук Зильберштейн считает, что это возможно.
- А вот если, предположим, у одного мальчика поллюции, а он с одной девочкой?
- Так вот же профессор предостерегает от ранних половых контактов, поскольку не достигнута ещё социальная зрелость индивида!
Саша с огорчением осознавал, что реальная жизнь никак не вписывалась в научную статью. «Как же предостерегать, если индивид ещё утром не знал, что с ним в полдень впервые произойдёт яркость! Как, интересно, я бы уклонился от контакта с Ольгой, если я, во-первых, ещё не знал, что контактирую с противоположным полом, а во-вторых, разве мы оба могли заранее знать, что я кончу прямо во время спортивных упражнений? А совместный обед входит в понятие половых контактов? Зильберштейн — нихт ферштейн! А что это такое за мастурбация, которая также ведёт к эякуляции? Как это возможно вызвать у себя сладкое при помощи рук!» Саша вздохнул и отправился стелить постель.
В темноте, засыпая, он засунул руку в трусы и взялся за письку, подёргал её в разные стороны. Нельзя было даже представить, что от этого к нему вновь придёт и накроет сладостная волна. Саша с отвращением вынул руку и, почему-то с нежностью подумав об Ольге, заснул.
Ольга пришла на утреннюю тренировку невыспавшейся. Вчера вечером она сидела на кухне, закрыв глаза, чтобы вызвать у себя впечатление, будто ещё продолжаются дневные приключения, и Саша порхает в переднике у плиты. Зашла мать и села рядом к столу, обняла Ольгу.
- Вон ты какая у меня девица на выданье! Суп вкусный сварила, заправка просто чудо, мастерица! Где-то добрый молодец наш ходит, не найдёт никак?
Ольге ужасно не хотелось напрягаться, открывать глаза, но она сделала над собой усилие, потому что рассказать про Сашу казалось ей совершенно невозможным.
- Спасибо, мама. Я пока не планирую, видишь, спорт у меня, скоро за границу поеду на соревнования, тренер предупредил.
- Ну что ж спорт, доченька! А про свое счастье тоже не забывай. Возьми выходной, надень платье, сходи потанцуй. Может, хватит тебе под ноль стричься? Отпустила бы причёсочку, а?
Ольга вспомнила про сегодняшнее платье и её сердце сжалось.
- Мам, ну я не такая, ты же знаешь. Мне это не так интересно. С моим нулевым размером только платья носить!
- Не такая она... В кого ты уродилась такая мальчишница? У всех дочки как дочки, а нам с отцом послал Бог... - мама заплакала и совсем прильнула к ольгиному плечу.
Ольге и спать хотелось, и мать огорчать не хотелось, и она долго сидела на кухне, утешала мать, придумывая для неё всякие несусветные небылицы. Ночью не могла заснуть, не могла отвязаться от увиденной днём красоты, как тёрлись в наслаждении голые сашины коленки, и как эти коленки мелькали из-под платья. Ольга долго ворочалась, отбрасывала ногой покрывало, пыталась нарочито громко и ровно дышать, но сморило её уже на рассвете.
- Охапка! - подозвал её тренер, наблюдая за её сонной разминкой. - Режим нарушаешь?
- Антон Ефимович, нет, я дома спала. Духота, знаете, заснуть не могла. Сегодня на балкон спать пойду.
- Соревнования на носу, Охапка! Мяту пей! Диету не нарушаешь? Никакой колбасы у меня чтоб! Стул нормальный, давление-температура и это самое? - под этим самым тренер, не желавший выходить за рамки нормального мужского организма, разумел месячные и всякую прочую беременность. - На загранпаспорт сфотографировался?
- Сегодня схожу.
Антон Ефимович кивнул и отвернулся к разминавшимся мальчикам:
- Так! Всем два по двести, отдых и два по триста. Отдых и эстафета. Лунёв, Караваев — то же, но по три раза. По готовности подходим на старт, я засеку.
Ольга как сомнамбула бродила вдоль дорожки, делая растяжки, прыгала и бегала вместе с остальными мальчиками, не переставая думать о сашином взрыве. Она не заметила, как оказалась на старте одновременно с Лунёвым, гибким и стройным мальчиком, у которого уже пробивались усы на лице с правильными, чеканными чертами. Антон Ефимович скомандовал «марш», и оба схватились на дорожке. Лунёв бежал уверенно, отрываясь всё дальше и дальше от Ольги. «Как же это Саша делал?», всё размышляла Ольга, пробуя то так, то эдак сжимать и расслаблять разные мышцы. «А если бы Лунёв так подпрыгнул?», подумала она про размеренно двигающуюся впереди спину в одной майке. От этой мысли она вдруг встрепенулась; ей стало больно от одного только предположения, что кто-то мог сравниться с её Сашей. «Это, наверное, ревность», решила Ольга. У неё внутри что-то вспыхнуло, и она, не успев совладать со своим телом, уже ускорилась и сравнялась с Лунёвым. Они бежали грудь с грудью, и Ольга внутри пела: «Мой Саша, мой Саша», удивляясь на саму себя, что она так может чудить. Лунёв начал дышать чаще: ему не хотелось выкладываться ввиду большей, чем у остальных мальчиков, программы, но и допустить неожиданный прорыв Охапки допустить нельзя было.
Ольга заметила, что по телу разливается незнакомая ей до этого блаженная волна, ей стало жутко и она на каждом выдохе стала приговаривать: «мой Саша, мой Саша». Её мозг как будто стало заливать, она внезапно поняла, что смысл не в том, чтобы своими силами пытаться совершить подвиг, а в том, чтобы довериться волне, лечь на неё и плыть на ней, куда она понесёт. «Господи, как страшно!», молила Ольга, но одновременно сознавала, что другого такого случая может не произойти, и обречённо подумала: «Пусть я умру, но доверюсь всё же.» Как только она сдалась, волна наслаждения накрыла её и исцелила от всякого страха, и она вдруг увидела, что несётся на волне мимо Лунёва. Но она увидела это теперь совсем не так, как прошлыми глазами. Она как бы видела теперь Лунёва внутри и вступила с ним в это внутреннее общение, как бы брызгая и плескаясь своей волной в Лунёва, чтобы и ему стало сладко тоже. Она вспыхнула и теперь поняла Сашу, и финишировала на две десятых раньше Лунёва, и отбежала подальше, чтобы никто не видел, как она подпрыгивает от внутренней волны.
После эстафеты и заминки Ольга стояла в душевой, закрыв глаза и подставив лицо горячим струям. Она чувствовала, что расслабление и спокойствие ей доставляет не горячий душ, а внутреннее сокровище, которое ей подарил Саша. Ребята мылись вокруг и шумели. Вдруг рядом зашлёпали босые ноги и Ольга услышала над ухом:
- Молодец, Олежка. - это был Лунёв.
Мальчики называли её так, что непонятно было, имеют ли они в виду Олежку или Олюшку.
Ольга обернулась и улыбнулась, смахивая ладонью воду с лица. Лунёв потрепал её по макушке и пошёл в раздевалку, играя ягодицами. Мальчики продолжали шуметь, но Ольга знала, что все они проследили за произошедшим и переставили у себя внутри некие иерархические ступени, чтобы теперь внести в своё общение с Ольгой новые оттенки. «Я с мальчиками, и они ужасно милые, и я кое-что могу», подумала с гордостью Ольга, выключила воду и пошла одеваться.
Вернувшись домой, Ольга переоделась из спортивного костюма в вельветовые брюки и белую блузку со стоячим воротником, и вышла из квартиры идти в фотоателье. На лестничной площадке возле её двери стоял Саша, тоже в брюках и в полосатой рубашке с закатанными рукавами.
- Саша моя! - воскликнула Ольга и схватила его за руку.
Саша покраснел. Ему было неловко в мужских брюках рядом с Ольгой. Он чувствовал себя каким-то извращенцем, как будто он изменяет тем отношениям, которые уже сложились между ними обоими. Ольга заглянула ему в глаза; теперь, после Лунёва, она умела тоже видеть внутрь, и хотела было похвалиться этим перед Сашей, но одёрнула саму себя, потому что поняла, что испытывает Саша.
- Пойдём-ка, - только и сказала она и потянула за собой Сашу обратно в квартиру. - Надо тебя приодеть.
В комнате с картиной она велела Саше снять всю одежду, а сама лазила, как кошка, по шкафу, выискивая из потаённых уголков забытого прошлого девические наряды.
Краем глаза, невзначай, не желая смутить мальчика, она оглядывала его тонкую смуглую фигурку, определяя навскидку размер, и, сидя перед выдвинутыми полками на коленях на ковре, бросалась в него, смеясь, кружевными трусами.
Одни трусы, цвета морской волны, Саше особенно подошли.
- Теперь лифчик! - заявила Ольга.
- Да ну его, - сморщился Саша, поворачиваясь боками на открытую зеркальную дверцу шкафа, - Ты его разве носишь?
- То я, а то ты, - строго сказала Ольга, находя неожиданное удовольствие в педагогике. - Между прочим, лифчики не только девочки носят, мальчики раньше тоже надевали. Смотрела фильм «Три толстяка»?
- Ну смотрела, - Саша отвечал нагло, подыгрывая своему воспитателю, ещё не зная, что такое настоящее воспитание, а не та избалованность, которую ему позволяли родители.
- Помнишь, как по утрам одевали наследника Тутти?
- Ну помню, - отставил ногу Саша и из-за плеча посмотрел в зеркало.
Ольга вдруг почувствовала внутри радость от такой беседы. Она словно опять запрыгнула на волну и следила не за тем, что видела перед собою, но за тем, что открывалось ей внутренним зрением и чутьём. И оттого что эта волна приплыла к ней прежде от Саши, она не боялась его обидеть своими поступками, а была уверена, что Саша разделит с ней её замыслы. Она прищурилась и сказала:
- Вот ты вертишься, обезьянка. Ну-ка нагнись теперь.
Саша, пойманный врасплох, смешливо повиновался и склонился книзу, обняв руками ноги и силясь заглянуть в зеркало. Ольга мгновенно прыгнула из засады на Сашу, приспустила в прыжке его кружева и хлёстко шлёпнула ладонью по незагоревшим ягодицам.
Плеск весело и звонко разнёсся по квартире, Саша на берегу озера взвизгнул и инстинктивно натянул трусы, и всё тёр попу через ткань, вперясь круглыми глазами, с выступившими слезинками, в Ольгу, которая вернулась довольная собой к полкам и бросила Саше бежевый подростковый лифчик.
- Ты что, злой? - озадаченно спрашивал Саша, продевая руки в лямки лифчика.
- Ну вот ещё; злой, - промурлыкала Ольга, приблизившись и приобняв Сашу. - Если я тебя наказал, то я сразу злой? Ты должна меня слушаться, а если не слушаешься, я тебя наказывать должен.
Саша горестно вздохнул, но тут же приласкался, обхватив ольгины руки:
- Значит, ты меня всё ещё любишь, Олежка-тележка?
- Ясно, что люблю. Тебя одну только. Смотри теперь, как лифчик надевается.
Ольга отняла у Саши лифчик, показала ему, как отличить лицо от изнанки, потом приложила изнанку к его грудкам, всё сдвинула на спину, а застёжку застегнула впереди. Расправила, обратно всё сдвинула вперёд, и теперь уже стала вдевать сашины руки в лямки.
Саша поглядел в зеркало и радостно сказал:
- Хорошо! - встал на цыпочки и поцеловал Ольгу в щёку.
Ольга ощутила, как пол качнулся под её ногами, но она взяла себя в руки. Расстегнула лифчик, сняла его с Саши и произнесла:
- Теперь сама, красавица.
Саша, опасливо косясь на Ольгу, забегал пальцами, но всё исполнил быстро и аккуратно, и уже не смотрел в зеркало, но преданно на Ольгу.
- Умница.
Ольга достала сарафан вишнёвого цвета, приказала Саше вытянуть руки, присобрала сарафан и осторожно натянула его на мальчика, расправила. Поглядела задумчиво, стала гладить Сашу по чёрным локонам. Так они постояли некоторое время обнявшись в нежной тишине.
Потом Ольга обула Сашу в лаковые туфельки:
- Пойдём теперь со мною, поможешь мне.
С бьющимся сердцем Саша прыгал по ступенькам, пока не почувствовал своё обыкновенное страшное колыхание между ног и не успокоился немножко благодаря ноющему сладостному потягиванию.
Бабушкам у подъезда Ольга объяснила, что к ней в гости пришла двоюродная сестра.
- Как же сестра, если вот только двоюродный брат прошёл мимо нас в дверь, поздоровался, такой вежливый, такой умный мальчик!
- А, ну да, ну да, - уперев руки в бока, согласилась Ольга. - Их, брат и сестра, у меня двое двоюродных. Брата мы оставили телевизор смотреть, а с сестрой вот в ателье идём. А вы «Клуб кинопутешествий» не смотрите разве?
Саша слушал и замирал, и боялся, что жуткая сладость придёт к нему и выплеснется. Ольга взяла его за руку и повела по тротуару, объясняя, что нарядное платье специально сшито для того, чтобы девочка была в центре внимания. «Когда, например, у тебя месячные, тогда надо одеваться поскромнее, чтобы быть незаметной, как вот у тебя вчера произошло. А вообще наряд надела — уже себе не принадлежишь, а принадлежишь всем тем, кто тебе встретится по пути. Не спрячешься уже. Ты всю жизнь, как на празднике, чтобы радовать людей; поняла, сестрёнка?»
Саша уже и сам понял, что у него началась совсем другая жизнь и ему не удастся затеряться в толпе. Даже каблуки на туфлях теперь цокали так громко, что каждый его шаг оповещал окружающих, заставлял прислушиваться, оборачиваться и всматриваться. Никогда ещё Саша не оказывался на виду у стольких глаз: взгляды прохожих так и сновали по нему с головы до пят.
Ольга и Саша прошли мимо исполкома, над которым развевался красный флаг, и свернули к фотоателье. Внутри сидели несколько красиво одетых человек с нарядными детьми.
- Кто последний, товарищи? - сказала Ольга.
- Парень, за мной будешь, - отозвался седобородый ветеран с орденами на новом пиджаке, а когда Ольга села в соседнее кресло, он неловко развёл руками и, словно оправдываясь за то, что он станет занимать фотографа перед ней, проговорил, - Однополчане вот попросили фотографию. Я в Москву ездил на майские; ну, там не до того было: парад, митинги да встречи.
- А в каком Вы звании? - Ольга повернулась к старику, а Саша прислонился спиной к стене.
- Гвардии капитан.
- В Берлине-то побывал, отец? - спросил мужчина напротив, по виду ответственный работник.
- Мы его как раз окружали, наша часть на Эльбе так и осталась. Украинский фронт. После 9 мая, конечно, побывали и в Берлине, на рейхстаге подпись поставили. За себя и за того парня, как поётся.
- Да, вот вашему поколению героическая выпала судьба! - заметила нарядная женщина с девочкой, у которой косы были заплетены на большие сиреневые бантики. - Мы-то вот в Германию два года назад по путёвке ездили, в Карл-Маркс-Штадт. Вот у них сады красивые! И деревья, и кусты, и цветочки, всё так аккуратно посажено, подстрижено, одно слово — по-немецки.
Ветеран был рад женщине за то, что она не оставила как бы его давние и жестокие воспоминания на его сердце, но вытащила их на свет, вынесла их в мир, как сестра с поля боя. Он подтвердил, что и в сорок пятом у немцев всё цвело, несмотря на взрывы и бомбёжки. Ответственный работник сказал про горсад, что там собираются делать новую ограду, а дореволюционную стену из красного кирпича разберут, чтобы деревья было видно с Советской.
Белокурая девочка с сиреневыми бантами во время взрослого разговора приблизилась к Саше и сказала:
- Девочка, какое красивое платье! Можно я потрогаю?
Саша вздрогнул и стал соображать, как себя вести. Ничего не придумал и сказал:
- Спасибо, мне очень приятно. Это атлас такой, трогай!
Девочке доставляло удовольствие скользить пальцами по материи, она оглаживала Сашу и улыбалась:
- Меня Надей зовут, а тебя?
- А я Саша. Ты в каком классе?
- В пятом. Ой нет, я в шестой перешла! Я отличница! - и она всё гладила и гладила Сашу со всех сторон и спрашивала, - А у тебя резинка есть? А то моя растянутая.
«Что ещё за резинка?», подумал Саша с оторопью, но сказал наугад:
- Да я свою не взяла сегодня.
- Что ж поделать! Пойдём, Саша, всё равно в резиночки играть, моей!
Они отпросились у старших и вышли во двор. Надя размотала длинную белую бельевую резинку, которая некогда была сшита в круг, а теперь связана на узелок, и ещё пара таких узелков напоминали о разрывах.
- Как же мы станем играть вдвоём? - решил Саша показать свою осведомлённость в девчачьих делах, - Надо же ещё одну хотя бы девочку держать резинку!
Надя удивлённо посмотрела на него, подошла к высокой железной рамке, внизу которой был скребок для обуви, и набросила резинку, опустила её на уровень со своими щиколотками, и отошла, натягивая:
- Саша, давай посчитаемся.
Эни-бени-рики-таки,
Турба-урба-сентибряки.
Дэус-бэус-космодэус,
Бац!
Её палец с золотым колечком и малиновым ноготком упёрся в сашину грудь. Надя не сразу убрала палец, а опять погладила атласные рюши. Она ловко просунула голову и тело в резинку, натянула её, на ширину рамки расставив ноги в белых носках, и обернулась в ожидании.
Саша медленно подошёл к белому резиновому прямоугольному рингу. Он сотни раз видел, как девчонки скакали над этой резиночкой, поднимая её с каждым циклом всё выше и выше, но никогда не задавался вопросом, какие именно фигуры необходимо в этой игре выделывать и в каком порядке. Между ног у него началось обычное страшное сжимание. Весь двор, белоснежный от тополиного пуха, начал, казалось, сжиматься в одну точку, небо отдалилось, все уличные запахи стали чужими и далёкими. Голова у Саши закружилась, ноги пошли мурашками. Он почувствовал приближение волны и внезапно осознал, что правила можно не только соблюдать, но и создавать. Он никогда не мог понять, как надо играть в футбол, когда оказывался в команде мальчиков; но он может создать теперь свою собственную игру и назвать её «Резиночки». Ну-ка, что тут у нас?
Саша широко перешагнул через ринг, встав лицом к Наде, которая не отрывала восторженных глаз от его вишнёвого платья, и подпрыгнул, приземлившись внутри резиночки. Его подол хлопнул и мягко огладил его бёдра, опускаясь. Между ногами стало разжиматься, и Саша, надеясь уловить ритм этого внутреннего качания, снова выпрыгнул наружу, спружинил коленями и прыгнул внутрь. Ах, как все закружилось вокруг! А теперь на резиночку! Саша приземлился ступнями прямо на две натянутых струны, и они издали сладкий звук в его вселенной.
Саша встал боком к Наде, просунув носки туфель под ближайшую к себе резинку, подпрыгнул, зацепив её и увлекая вверх, а затем опустился за дальней резинкой. Вот это восторг! Мёртвая петля Нестерова! Саша повернулся в петле и прыгнул назад. Ах ты!
- Эй, Сашка, подожди! А я? - крикнула Надя.
- Ой, извини, пожалуйста! - сказал Саша, распутываясь. - Твоя очередь.
Он влез в прямоугольник прямо перед Надей, она выскочила из резинок, и они звонко ударили по сашиным икрам. Надя гордо встала лицом к Саше и запрыгала снаружи внутрь, изнутри наружу, с наступом, с зацепом, с переворотом. Её коленки так и сверкали. «Вот это балет!», думал Саша, «похоже, тут главное — себя показать, свою девичью красоту.»
Вышла надина мама, замахала рукой, и девочка, обняв быстро Сашу, свернула резинку и убежала фотографироваться. Саша зашёл вслед за ней и сел рядом с Ольгой.
- С девочкой познакомилась? - спросила Ольга.
Саша рассказал про Надю. Тут из студии вышел ветеран, и Ольга потянула Сашу за собой:
- Я тебя научу в резиночки, а сейчас пойдём, мне очень нужно, чтобы ты была вместе со мной, а то, когда я один, у меня все фотографии с кислой рожей получаются.
Фотограф был средних лет полноватый мужчина, и тоже в костюме, но не таком парадном, как посетители ателье, а в домашнем как бы, мягком. Узнав про паспорт, он настроил свет в своих многочисленных лампах и сказал Ольге садиться на стул прямо.
- Можно Вас попросить, точнее, позволить, - произнесла Ольга, садясь, - Чтобы моя сестра постояла рядом с Вами, пока Вы фотографируете. Чтобы мне на неё смотреть.
- Давайте попробуем.
Саша смотрел на Ольгу из полумрака. На Ольге сходились лучи, она была ярко освещена, она была светлее всех в этой комнате. Ольга захотела сосредоточиться на Саше, но в глаза ей били прожекторы, она мало что видела из своего огненного пятачка, и она подумала было, что вся её затея не состоится. Саша будто почувствовал состояние Ольги и стал вертеться, чтобы сделать себя видимым для неё. Он поднял руки, но тут же спросил себя, для чего; что бы такого можно было изобразить руками? Сразу же он догадался и стал поправлять себе волосы, плавно водил локтями, заламывая руки к вискам.
Ольга увидела; но увидела не наружным зрением, а глазами сердца. Она почувствовала Сашу, она нашла его сердцем в темноте и только вспоминала их общую волну и улыбалась покойно. Фотограф нажал на спуск.
- Теперь обезьянку мою давайте снимем. - Ольга поднялась и отошла к стене, пропуская Сашу в свет. - Пускай она боком станет, да? Поворачивайся боком, Саша, ногу выставляй, на другую опора. Руку на пояс, на бедро или вверх, главное, чтобы не прямо, поняла принцип? Чтобы у тебе везде были плавные линии, изгибы такие. Всё, мы готовы.
Ольга после съёмки хотела уже уходить, но фотограф быстро выглянул в коридор, увидел, что после Ольги посетителей уже не было, и уговорил её сняться ещё вместе с Сашей. Ольга села на стул. Саша стоял. Она обняла его и, склонив голову, прижалась к его плечу. Саша медленно повёл рукою прикоснуться к ольгиной руке, его обнимавшей, но не успел к спуску, и его незавершённый жест канул в вечность, озаряя её красотой плавного изгиба. Ольга думала, что фотографироваться на документы ещё куда ни шло оправдано, но художественные фотопортреты представлялись ей каким-то дурным колдовством, поскольку намеренно старили человека, отбирая его молодость для самого портрета. Как бы скоро тебе ни выдали твою фотографию, ты уже успел за время проявки и печати состариться — на день, два, неделю. Вот если бы можно было делать снимок будущей жизни! Ты приходишь в фотоателье, берёшь свою фотографию, которую ты заказал на возраст в пятьдесят лет, например. Смотришь, качаешь головой: «Да, дела! Ну ничего, ещё долго до этого.» Ольга вздохнула и положила под голову подушку. Саша, сидевший подле на диване, сказал:
- Да рассказать ли тебе нечто, Олежка-потешка?
Ольга улыбнулась и кивнула головой. Глаза у Саши заискрились, он объяснил, что это рассказывать можно только на ухо. «Неужели матерные анекдоты?», подумала Ольга.
Саша улёгся рядом, болтая ногами, вытянул губы, почти касаясь ольгиной ушной раковины, и сладко зашептал:
- Здравствуйте, дети. Начинаем урок русской литературы. Откройте тетради, запишите сегодняшнее число. Теперь посреди строки: сочинение.
Саша шептал так нежно, так старательно причмокивал в самое ухо, задевая языком мочку, а губами — раковину, так мило щекотал тёплым дыханием её ухо, что Ольга начала мучительно-сладко изнемогать, по шее побежали мурашки, а голова её будто уехала на лифте вверх от тела.
- Сочинение на тему: Пушащаяся шелестящая чащоба тополей.
После этих слов Ольга мгновенно заснула и только улыбалась во сне на сашин шёпот. Саша порассказывал было ещё немного, но, убедившись, что эта шутка, которой он выучился в школе на перемене, где школьники и проходят главное своё обучение жизни, сработала даже лучше, чем он предполагал, он поднялся, тихо переоделся, завёл будильник на вечернюю тренировку для Ольги и неслышно вышел из квартиры.
Вечером Саша зашёл в комнату родителей. Мама лежала на кровати и смотрела телевизор, и ела яблоко. Саша сел на стул.
- Мама, а ты смотрела «Три толстяка»?
- Смотрела, давно уже.
- А помнишь, там наследника Тутти по утрам одевают и дают ему надеть лифчик?
- Да, помню. Непослушный наследник, не хотел одеваться.
- Мам, но ведь это же девчачье — лифчик!
- Судя по фильму, нет. - мама отвернулась от телевизора и протянула руки к Саше; он залез на кровать, мама обняла его. - Раньше мальчики не только лифчики носили, но и чулки. Посмотри внимательно в своих детских книжках старых, как там нарисованы мальчишки, и увидишь у них чулки с подвязками.
- Фу, мам!
- Ну что значит фу? Такая мода была. Был у нас такой царь, Михаил Фёдорович. Он носил... как там?..  Сарафан с вишнёвой обнизью. Не чета твоему Тутти с лифчиком.
Саша вздрогнул и покраснел. Мама погладила его и промолвила:
- Лучше скажи, как ты себя чувствуешь. Папа говорит, у тебя вчера было... недомогание? Дай-ка лоб. Нет температуры?
Саша вдруг понял, что родители не в состоянии понять его переживания, как бы подробно он их ни расписывал. Какое же это недомогание, если оно столь блаженно? Тут в комнату зашёл и сел на стул папа:
- Так вот вы где, оказывается!
Саша был рад, что теперь можно говорить о чём-нибудь другом.
Ольгин отец сидел на кухне с открытой форточкой, читая «Севастопольские рассказы». Он только что был внизу у подъезда, где выкурил сигарету, и теперь хотел проветриться. Ольга зашла и обняла его сзади. Отец оторвался от бомбардировок и весело произнёс:
- А, друг ситный! А что мне про тебя за анекдот сейчас старушки внизу рассказали!
Ольга села за стол и разлила по двум стаканам грибной чай.
- Я познакомилась вчера с одним человеком. У него как раз случились месячные. На улице, представляешь! Одежда ни к чёрту. Я его повела к нам домой стираться. Пришлось переодеть его в моё старое платье. Не буду же я бабушкам все эти подробности рассказывать!
Отец расхохотался.
- Не знаю даже, кому из вас литературную премию присудить! Обе истории хороши!
Ольга тоже засмеялась. Они долго беседовали, пока мама из спальни не позвала отца; она хотела было его ревновать к дочке, но когда он появился, весёлый и добродушный, она внезапно увидела его таким, как двадцать лет назад, и загорелась, как девочка, и втащила его в постель, горячо обнимая и вытягиваясь всем телом от его объятий, сдерживая стоны, и только что и сказала:
- У тебя есть резинка?
Саша и Ольга лежали на диване и слушали заморские рассказы Сенкевича под плеск волн и крики чаек.
- За морем совсем другая жизнь! - авторитетно заявил Саша, теребя манжеты на платье.
- Да мне кажется, такие же люди, как у нас, - сказала Ольга.
Саша удивился ольгиной доверчивости. Неужели она не видит, что он её заманивает! Всё-таки на школьных переменах полезные вещи узнаёшь! Саша прищурился, захлопывая капкан:
- Были бы такими же, и целовались бы по-нашему!
Ольга молчала и глядела на экран, потом спросила:
- А что, они не так целуются разве?
- Конечно не так! - засмеялся Саша довольно. - Японцы высовывают языки и трутся ими друг о друга.
- Это как? - сказала Ольга и высунула язык. - Так?
Саша, не замечая подвоха, великодушно одобрил. Но Ольга потребовала:
- Теперь ты.
- Что я? - Саша изобразил непонимание.
Ольга хлопнула его легонько ладонью по щеке.
- Теперь ты высовывай язык.
Приструнённый Саша послушно раскрыл рот и показал язык. Ольга приказала:
- Теперь целуй меня по-японски.
Саша уже не рад был, что подшутил над Ольгой. Он повернулся, нависая над Ольгой, и прикоснулся кончиком языка к самому кончику языка ольгиного. Сашу как будто током ударило: язык, привыкший определять пищу, не мог разобрать, к чему он только что прикоснулся. Горячее, дышащее и двигающееся. Кроме того, Саше стало ужасно щекотно под языком, и он инстинктивно протянул руки чесаться.
Ольга взяла сашины руки и отвела их.
- Без рук! Только языками. - и сама тронула языком сашин язык.
Саша, не в силах терпеть щекочущее чувство на языке, вновь дёрнул руками. Ольга, поразмыслив, произнесла:
- Поди-ка в ванную и принеси мне бельевую верёвку старую, она в нижнем шкафу лежит в фанерном ящике из-под посылки.
Саша обрадовался, что мучения прекратились, вскочил, оправляя подол, и умчался из комнаты. Когда он вернулся с мотком хлопковой верёвки, Ольга велела ему сесть к ней спиной и завести руки назад. Саша повиновался. Ольга, подтянув манжеты, связала кисти сашиных рук несколькими витками верёвки, поверх завязала на узел оставшиеся концы.
Мучительно-щекотливые поцелуи продолжились. Саша часто дышал и громко, не стесняясь, стонал прямо Ольге в рот. Ему было ужасно щекотно на языке и в уголках губ, он не успевал сглатывать слюну, извивался всем телом, но терпеливо смотрел Ольге прямо в глаза в ожидании того, как далее решится его участь. Ольга между тем, распробовав достаточно кончик языка, скользнула своим языком по всей длине сашиного. Прозрачная тонкая ажурная слюнка растянулась, Саша вскрикнул и спрятал язык. Ольга хлопнула его по щеке, Саша всхлипнул и снова храбро вытянул язык, к которому немедленно прижался язык Ольги. Саша выгнулся, застонал и снова сомкнул губы и зажмурился, разбрызгивая слезинки.
- Сашенька моя, - услышал он ольгин шёпот. - Это сейчас вне игры как бы. Скажи мне пожалуйста, тебе плохо? Тогда мы сразу прекратим играть, я тебя развяжу и пойдём чай пить, как нормальные люди.
Саша, не открывая глаз, ответил:
- Нет, мне очень-очень хорошо. Очень сильно щекотно, но и приятно немножко. Но больше всего приятно терпеть ради тебя! Это самое приятное, Олежка-сыроежка!
- Хорошо, моя Шурка-кошурка! - Ольга облегчённо улыбнулась и громко произнесла, - Ну вот что, принцесса на горошине! Пришло время тебе ремня дать за твои капризы.
Она перевернула Сашу спиной кверху, задрала ему платье и спустила трусы. Вытащила из своих брюк ремень, несколько раз щёлкнула им в воздухе, примериваясь, а потом начала хлестать сашины ягодицы. Саша испытал вначале резкую и незнакомую боль, но вскоре первый испуг прошёл, и он притерпелся настолько, что кроме боли подумал уже и об Ольге. «Это ведь Олежка меня ремнём сейчас! Это он меня, в платьичке и связанную!» Эта мысль взбудоражила его так сильно, что оказалась сильнее, чем боль от ремня. Саша даже испугался, как такое может быть. Кроме того, эта мысль почему-то стремительно напрягла его письку. Саша ужасно покраснел и больше всего боялся, что Ольга вдруг заметит, что его писька набухла и поднялась вдоль живота к пупку. Но и это было ещё не всё. Внутри Саши стали разливаться волны сладости. Чем больнее был удар по попе, тем слаще накатывала волна. В конце-концов волны накрыли Сашу с головой, и он, замерев, поплыл по времени и пространству, отдавшись течению.
Ольга, увидев широко раскрытые глаза Саши, бросила ремень и склонилась к нему.
- Сашенька! Сашенька! Ты слышишь меня?
- Всё хорошо, - прошептал Саша, с сожалением выныривая. - Я полежу немножко, ладно? Я потом тебе объясню; мне очень хорошо.
Ольга недоверчиво покачала головой. Развязала Саше руки, накрыла его одеялом и села рядом, держа его за запястье и считая пульс минута за минутой.
Через полчаса Саша сжал своей рукой руку Ольги и улыбнулся ей:
- Ты вчера заснул, а сегодня я заснула!
Ольга стала порывисто гладить и тормошить Сашу:
- Что это такое произошло? У тебя болит что-нибудь?
- Только попа. Но это мне только приятно. Понимаешь, у меня волна. Волны накатывают то и дело, я уже привыкла. От долгой ходьбы, от бега, от волнений и от страха. Но я не знала, что от ремня волны вообще бывают такие сильные! Я как будто заснула с открытыми глазами. Очень приятно; не волнуйся, пожалуйста! А то ты меня чуть не сбил с этого настроения.
Ольга с сомнением рассматривала ремень. Заправила его в брюки. Саша натянул под одеялом трусы, слез с дивана и обнял Ольгу. Она обняла его поверх.
- Дай-ка ягодицы поглядеть.
Саша задрал платье, Ольга скромно потянула трусы книзу и увидела ровный красный фон. Она вновь уложила Сашу и натёрла ему попу спортивной заживляющей мазью.
- Чтобы синяков не было, - приговаривала она, сосредоточенно растирая сашины румяные ягодицы, - А то твоя мама меня убьёт.
Писька у Саши вновь, проклятая, поползла вверх. «Что ж она так мешается-то в самые сладкие мгновения! Так сладко, ну так сладко между ног и в попе; почему ж вдруг письке надо непременно набухнуть? Да как бы ещё Олежка не заметил. Хорошо, что я ничком лежу, не видно. Стыдно-то как, господи.»
Ольга раздумывала над тем, что мало кто смог бы понять те отношения, которые сложились у неё с Сашей. «Молчи, скрывайся и таи», напомнила она себе строгий, но дружеский стих, и рассказала Саше анекдот:
- Хуяк, короче, к Василь Иванычу приходит Петька и говорит: «Василь Иваныч, мне тут в школе задали сочинение написать на тему «Как я провёл лето». «Ну и чё?», отвечает тот. «Да мы ж с тобой всё лето бухали да баб ебали!» Василь Иваныч ему: «А ты вместо «бухали» пиши «читали», а вместо ебли пиши «рыбалка»! Ну, Петька пришёл в школу, сидит, сочинение пишет: «Лето я с Василь Иванычем провёл хорошо. Каждый день мы читали. Когда дома все книжки перечитали, решили мы в библиотеку сходить. Взяли там два ящика книжек, вычитали их так, что одни обложки остались. Собрали обложки, сдали, взяли ещё две книжки. Идём по улице почитываем. А навстречу такой Фурманов идёт, читанный-перечитанный. Мы ему и говорим: «Пошли на рыбалку!» А он отвечает: «Не, сначала надо снасти купить!» А мы с Василь Иванычем так пошли. Всю ночь рыбачили, я ничего не поймал, а Василь Иваныч до сих пор свой крючок в марганцовке отмачивает."
Ольга сделала паузу для смеха, но Саша молчал.
- Что, не смешной? - хлопнула Ольга его по ягодице, но тут же догадалась, - Не понятно?
- Да, - признался Саша. - Про книжки я ещё поняла, что это бутылки у них были. А про рыбалку я не поняла, что они снастями называли.
Ольга объяснила, что такое гондоны и почему их необходимо использовать при ебле с незнакомыми людьми во избежание половых болезней.
- Ну, а мы с тобой что станем писать в сочинении про лето? - Ольга всё никак не могла оторваться от сашиных ягодиц, всё оглаживала.
«Что ж за крючок-то у него такой», размышлял Саша, растекаясь мыслью по древу познания наслаждения и удовольствия, «Писька, что ли? Как же она у него на рыбалке — и крючком? Я вот уже изнемогаю, у меня всё прямо и напряжённо.»
- А мы про спорт станем! - выпалил Саша.
- Верно, - удивилась Ольга («анекдот не понял, а с нами всё понял, как надо»). - Мы с тобой тренируемся. Я тебя тренирую по бегу и физкультуре. У тебя есть склонности и задатки.
- Ай, Олежка! А должна мазь так жечь? - вдруг заявил Саша. - Посредине прямо жжётся.
Ольга перестала гладить, прочитала на тюбике троксевазина: «избегать попадания на слизистые оболочки», выругалась, выхватила из серванта стопку бумажных салфеток и осторожно промокнула сашину дырочку. При этом оба отметили, что прикосновение к отверстию гораздо эффективнее ласкания ягодиц.
На следующий день деятели физкультуры постарались более тщательно исследовать это случайно сделанное открытие. Ольга и Саша лежали и целовались. Саша привык к слюнке, которая становилась видимой при японском целовании, и нарочно пускал её, растягивал и навивал на языки. Она блистала на свету и украшала Сашу и Ольгу, как будто оба принадлежали не к советскому народу, а были из аристократии.
- Всё, давай снимай платье, - прошептала Ольга. - Мы всю одежду с тобой обслюнявили.
Саша вывернулся и стащил платье, оставшись в одних чёрных чулках, пристёгнутых к кружевному поясу. Приказы Ольги стали для него законом, и он с удовольствием отдавал всего себя ей, после чего на него нисходило необычайное чувство свободы и он освобождался от своих тревог и страхов.
- А ты? - спросил Саша с деланным равнодушием и затаил дыхание.
Ольга сняла футболку; теперь на ней были голубые спортивные трусы с белыми лампасами. Саша некоторое время переводил взгляд со своих грудей на ольгины и спросил:
- А почему у меня соски не торчат, как у тебя?
- Потому что потому, окончается на у, - Ольга толкнула Сашу, чтобы он лёг на бок, и напустила всех десять своих соколов на две его лебёдушки, положила свои ладони ему на груди, стала кружить. - Теперь торчат?
Саша кивнул и совсем перевернулся на живот, высунув язык над лежащей навзничь Ольгой. Он хотел разрисовать ольгины груди кружевной слюной и поэтому откидывал часто голову назад, отстранялся, жалуясь на щекотку, а сам целился сверху, как лётчик. К тому же ему было стыдно за свою вновь вставшую письку. Ему казалось невозможным показаться в таком бесстыжем виде перед Ольгой. Он старательно целовался, сёрбал слюной, чавкал и чмокал. Ольга придерживала наклонившегося Сашу за плечи; она простёрла свою руку и дотянулась до сашиных ягодиц, опять белых, и стала их легонько распиливать ребром ладони по промежности. Саша зажмурился. По ногам у него побежали мурашки. «Всегда хотел этого, всю жизнь», подумал Саша по-взрослому, «Чтобы меня туда. Чего туда? Что я могу знать о таком?» Мысли его сбивались. Он пытался вспомнить, когда у него впервые появилось это сладкое тревожное зовущее чувство между ног. На качелях? В самолёте? На белой курортной лестнице? На внезапной и ужасной контрольной по математике? И почему он сам не исследовал своё тело, как теперь Ольга его лапает? И Саша вдруг понял, что сам он ни за что не добился бы такого отзыва, потому что ему требовался именно что строгий человек, который бесцеремонно и сурово подчинил бы его, измял, скрутил и выпытал из него всю военную тайну. «Вот оно!», торжествующе ахнул Саша, когда Ольга нажала подушечкой пальца прямо на его томный кружок, «Но что такое это оно? Что это со мною? Всё равно! Я этого ждал всю жизнь, я хотел этого, и вот оно здесь.» Его тело как бы сыграло ноту под руками пытливого музыканта.
Ольга по наитию решила перенести опыт целования на сашину попу, и потому обмакнула палец в кружево из слюнки, в которое обрядил её груди благодарный Саша, и стала водить мокрым пальцем посередине ягодиц. Саша выгнулся, Ольга увидела его поднятую письку, и притянула его совсем к себе, положила писькой себе на пупок и всё постукивала вежливо пальцем в узкую дверцу, и всё мяла и растягивала его ягодицы, и наконец-то увидела, как Саша вне себя трёт одну ногу о другую. 
- Ах ты! - восторженно вскрикнула Ольга и жадно всё смотрела, как Саша пальцами правой ноги потирает левую от колена до пятки; а то, что сашины ноги были на этот раз черны от чулок, она приписала с гордостью своей власти.
Осторожно она стала проклёвываться внутрь Саши, готовая сразу же отступить, если сестрёнка пожалуется на боль. Но Саша только рад был таким гостям; он освоился, перестал стесняться, вовсю ёрзал писькой по животу Ольги, вертел попой и стонал в такт движениям ольгиного пальца. Ольга осмелела и всунула палец весь. Саша крикнул, не понимая ещё своих переживаний, сжал бёдра и вытянулся солдатиком. Ольга замерла с пленённым пальцем. Но Саша через мгновение стал сбивчиво объяснять, откинув локоны, что ему хоть и больно, но очень-очень приятно. Он так заикался, как будто трясся в вагоне поезда дальнего сообщения. И когда Ольга начала водить пальцем в сашиной попе, она невольно подражала железнодорожному ритму, выстукивая мелодию колёс на рельсах.
Ольга, дирижируя своим маленьким оркестриком, удивилась, как Саша покраснел. У него стали пунцовые щёки, а ещё через некоторое время он вдруг стал плакать, предупредив, впрочем, кратко Ольгу, что это ему только сладко. Ольга захотела вставить Саше и второй палец. Она думала вновь макнуть пальцы в слюнку, натёкшую от поцелуев, но заметила, что палец, извлечённый из Саши, и без того мокрый. Она поднесла его к лицу, рассмотрела и лизнула. Это были сашины соки, терпкие на вкус, и у неё закружилась голова от этого открытия. Она наощупь в несколько приёмов вставила в Сашу средний и безымянный пальцы ласточкиным хвостом. Они хлюпнули и скользко вкатились в тоннель. Саша, извиваясь, забил коленками по дивану и заверещал.
Вскоре живот у Ольги стал совсем мокрым от пота из-за сашиного ёрзанья, ей хотелось стащить трусы, но она боялась прервать совместные занятия. Саша между тем приближался к тому самому событию, с которого началась его дружба с Ольгой. У него между ног мерцали искры, разлетаясь вокруг и освещая остаток пути до сладкого. Его писька  каталась между двух животов, совершенно мокрая и ужасно разбухшая. Саша устало думал, что теперь, наверное, его пульс можно было измерять на письке, которая размеренно подрагивала. Саша выбивался из сил, подаваясь попой кверху, навстречу ольгиным толчкам. Его дыхание сбилось, а попа внутри сильно сжалась, так что Ольге приходилось прикладывать больше усилий, чтобы протолкнуть пальцы, хотя скольжение и оставалось безупречным. Она изо всех сил прижимала Сашу к себе, и вскоре его писька, тёршаяся о резинку ольгиных трусов, ужасно раздулась и выстрелила, а Саша вскрикнул и так сжал попу, что Ольга боялась, что сломаются её пальцы.
- Опять! Опять! С тобой! - выкрикивал Саша самозабвенно.
Ольга, тяжело дыша, вытянула онемевшие пальцы. Кожа на них сморщилась, как после ванны. Она притянула Сашу к себе, поцеловала его, потом бросила взгляд вниз: трусы были залиты сашиной любовью. Она аккуратно, но быстро стянула трусы и ощупала свой бритый лобок, пытаясь определить, насколько всё протекло через материю. «Впрочем, это всё равно», подумала она, приласкала сонного Сашу и побежала на кухню за лимоном.
Саша осовело смотрел, как голая Ольга улеглась рядом с ним, задрав ноги вверх по стене, и выжимала из жёлтой дольки сок в подставленную пизду.
- Олежка, что ты делаешь?
- Да вот невод сушу после рыбалки. Понимаешь, если нас соединить хорошенько, то у нас тоже будут наши маленькие рыбки. А я их пока не пускаю.
- Ты не хочешь детей?
- Хочу. Время нужно, чтоб ты вырос.
Саша помолчал и сказал:
- Ну, я вырасту. Выучусь. Посмотришь тогда, какой я... А что... у тебя теперь внутри кисло, да?
Они лежали на диване лицом к озёрной картине и говорить было так легко, как будто они были во сне и понимали друг друга с полуслова.
- Тебе попробовать? - грубовато сказала Ольга.
- Да, - зачарованно прошептал Саша, не сводивший глаз с ольгиной пизды с той самой минуты, как впервые её увидел.
- Давай, - разрешила она.
Саша вскочил и сел по-японски между раздвинутыми ногами Ольги, наклонился и приложил язык к розовой границе бытия.  Ольга равнодушно водила глазами по резной позолоченной раме, потом скосила взгляд себе на низ живота. Восторг мальчика, лижущего мороженое, вдруг передался и ей. «Что это он так рад? Это он мне рад? Ах сестрёнка!» Ольга испугалась своих мыслей, потому что именно от них её пизда вдруг стала набухать и приоткрываться, и увлажнилась. Ольгу начало клонить в сон, она вообразила, что она и есть большое сладкое эскимо, и тает на сашином языке. «Саша меня усыпляет.»
На тренировке Ольга нарочно вышла на старт с Караваевым. Ей хотелось проверить всё то, чему она научилась от Саши. Караваев был робот. Он ел и спал по часам, точно отмерял свои чувства и речи, и беговые движения. Все мальчики брали пример с него, и Лунёв тоже. И Ольга.
Ольга впервые посмотрела в глаза Караваеву и отметила нечто, что сразу же и перебил Антон Ефимович, распоряжавшийся у стартовой черты. Они сразились, и Ольга увлеклась, как обычно, атлетическим соревнованием мышц и лёгких, и сердца, что в случае с Караваевым означало неизбежный проигрыш. Она бежала и вдруг стала вспоминать то, что забыла на старте. «У него глаза, как у оленя!» Ольга вспыхнула. Она как будто сбросила вериги. Ольга осознала, что больше не боится мыслить свободно. Не о лёгкой атлетике стала она размышлять и не о размеренном дыхании, но о человеке, с которым судьба свела её. И вновь чудесные волны, вызванные трением сашиных коленок, приплыли и закачали её, и она радостно доверилась течению, которое размножило её на мириады сверкающих частиц, стремительно понесло её сквозь Караваева, закапав его чудесным горючим мироздания. Ольга обернулась, призывая Караваева за собой, в простор вселенной, и финишировала.
Когда Ольга дома открыла свою спортивную сумку, то обнаружила в ней картонную коробку с надписью:
хуй резиновый
цена 1 руб. 85 коп.
«Что за шутки такие?», подумала она и, надорвав край, отогнула крышку. Внутри был золотисто-розовый резиновый хуй. И ворох кожаных ремешков. «Ну и хорошо. Ну и спасибо.» Ольга нашарила на самом дне инструкцию, прочла её дважды с округлившимися глазами, затем закрыла дверь, разделась и приладила ремешки на поясе и на бёдрах так, что хуй, который был на этих ремешках, встал точно поверх её пизды. Ольга подогнала ремешки, застегнулась, и хуй так тесно приложился к её телу, что она почувствовала себя с ним одним целым.       
- Помнишь наше вчерашнее путешествие к центру земли? - Ольга весело смотрела на Сашу.
- Какое ещё путешествие?
Ольга достала из книжного шкафа Жюля Верна и вручила Саше.
- Читай. Но осторожно, а то Верн, когда писал эту книгу, так увлёкся, представляя себе приключения в подземной нагретой воде, что у него возник реальный ожог, и он его лечил у реального врача.
Саша полистал книгу, вперился глазами в страницу и сел, не оправив подола, в кресло, продолжая читать.
- Эй ты! Дома почитаешь, - воскликнула Ольга, покачав головой, и прямо спросила, - Помнишь, как я вчера тебя изучал?
Саша отложил Верна, посмотрел на Ольгу и покраснел, кивнул.
- Я тут получил новое вооружение... от капитана Немо. Сегодня испытаем, - сказала Ольга, стараясь звучать хладнокровно, а сама покрылась мурашками.
«Я знаю, кто это», думала Ольга, прижимаясь голым телом к голому Саше, «Это девки из взрослой группы, олимпийская сборная. Узнали, что я мальчиков обогнала, и подбросили мне как признание моих заслуг, что я вроде как наравне с мальчиками теперь. Вроде как я сама теперь мальчик. Дуры! А я и не признаюсь; мне этот хуй теперь самой нужен.» Ольга ласкала Сашу, лапала его за груди и за ягодицы, её новый хуй задевал то и дело Сашу, тыкался в его кожу, и все эти толчки сладко отзывались в Ольге, пробуждали все её прежние неясные желания, доказывали ей, что сейчас всё осуществится. Саша выгнулся, распрямился от сильного томления, когда Ольга заёрзала своим пальцем в его попе, и схватился за ольгин хуй, не соображая что делает. Ольга простонала сжав зубы, потом приподнялась с дивана и, прицелившись, плюнула Саше между ягодиц, втолкнула средний и безымянный палец в мокрое отверстие и орудовала этим ласточкиным хвостом, жадно рассматривая сладко извивающегося Сашу.
Ей хотелось измять его, использовать его, довести его до белого каления, чтобы он умолял её и чтобы она сурово и спокойно взяла его и убедила его, что она способна выебать его. На мгновение, когда она приставила хуй к сашиной пиздёнке, ей стало страшно от неизведанности пути, в который она пустилась. Ужасно было видеть, как залупа скрывается от глаз, тонет в неисследованных глубинах бытия. Какой-то поистине смертельный ужас охватил Ольгу, когда она вслед за хуем двинулась вперёд и упёрлась в сашину спину.
Саша смолк, напряжённо прислушиваясь к событиям внутри себя. Это было совсем не как с пальцами. Пальцы тормошили его, нежили. А хуй властно вторгся в него и сразу поставил его на место, и это место было то место, о котором Саша мечтал уже давно. Неужели это наконец случилось! Саша зажмурился и увидел самого себя, в скромном платье, с вежливыми манерами, коленки прилично вместе. И вот сильный хуй преодолевает его, стаскивает платье, раздвигает ему ноги и бесцеремонно вторгается! «Как Вы смеете? Что Вы себе позволяете?», возмущается Саша. А хуй знай себе проталкивается, не обращая внимания на сашины упования на общественные приличия, показывая Саше свою уверенность в таком властном поведении, потому что такое поведение выражает основу бытия. И Саша покоряется, и терпит боль, потому что болью обёрнуто наслаждение.
Ольга, прижавшись к Саше, немного успокоилась, но и осознала, что всю  жизнь в такой тесноте не проведёшь. Она почувствовала необходимость возврата и даже попыталась было оттолкнуться ладонями от сашиных лопаток, однако её тело само подсказало ей правильное движение. Ольга мощно крутанула тазом, и хуй пошёл обратно. Страх пошёл на убыль. «Ах вот как это устроено!», мелькнула у Ольги спасительная мысль. Ольга, не вынимая залупу, качнула тазом, посылая хуй вперёд. Страх улетучился, сменившись восторгом обладания и управления. Саша застонал, и Ольга, взяв себя в руки, стала ебать его медленнее, жалея.
Саша с удивлением ощутил у себя пизду. Он и раньше, когда Ольга устраивала ему ласточкин хвост, замечал в себе новые переживания. Как будто у него между ног появлялось зрение, и он видел, что под ольгиными пальцами в нём распускается цветок, каждое прикосновение раскрывало всё новый и новый лепесток, и цвет этого цветка невозможно было описать словами, но только движениями. Этот цветок становился теперь видимым для Саши всякий раз, как наступала близость. Но ольгин хуй, заполнив собой всю завязь, сделал видимым заветное колечко Саши, которое сжалось и плотно обхватило хуй. Каждое движение хуя приводило к тому, что кольцо становилось всё более и более зримым. Оно словно приобретало всё больше и больше важности, начинало парить над Сашей, занимать всё место в его теле. Саша вынужден был признать, что он сам теперь — всё это колечко.
Какими бы болезненными ни были прикосновения хуя, они вели только к наслаждению и завершались одним наслаждением. Это был главный урок хуя, который усердно усвоил Саша. Какие бы сны наяву ни являлись Саше при ебле, они были окрашены в самые сладкие краски. Поэтому когда Саша понял, что он является одним большим кольцом, наслаждение кольца стало его наслаждением. Саша удивился, что при ебле он совсем не может размышлять о чём бы то ни было, но только подчиняться самой ебле и быть одной большой пиздой. И это было лучшее исполнение его самых сокровенных желаний. Хуй скользил по колечку и исследовал завязь на всю глубину.
Саша вдруг почувствовал в себе точку, из которой всё исходило. Ольгин хуй нажал на неё, и волна тотчас выплеснулась и раз за разом стала накатывать с каждым нажатием, с каждой шлифовкой. Мог ли Саша не узнать эту волну, которая ласкала его с детства? Волна докатилась и до Ольги.
- Ах ты пизда моя послушная! - вскрикнула она и ударила ладонью Сашу по ягодице.
Она вдруг увидела, что своими толчками она стреляет в сашину точку, и она стала намеренно расстреливать Сашу, пригвоздив его к дивану, совершенно смяв его цветок. Отдача от стрельбы зажигала Ольгу изнутри, она громко дышала и стонала на выдохе. Оба вспотели и сверкали мокрой кожей, красиво обтягивавшей юные гибкие тела.
Волна стала накрывать Ольгу с головой, и Ольга покорилась, и нырнула, содрогаясь и отчаянно крича, и долго боролась, скользя по гребню, и наконец вынырнула и легла рядом с умиротворённым откричавшимся Сашей, держа его за руку и медленно возвращаясь в дни летних каникул в Союзе Советских Социалистических Республик.
В конце августа Ольга уехала на международные соревнования в Берлин, а Саша расплакался, тушь у него потекла по щекам, и он обещал, что будет ждать Ольгу; Ольга расхохоталась, подвела Сашу к зеркалу, и он тоже засмеялся. Ольга порывисто прижала его к себе и поцеловала, и тоже пообещала вернуться поскорее с победой.
В Берлине Ольга познакомилась со сверстниками, молодыми немецкими бегунами. Они немного говорили по-русски, а Ольга — по-немецки. Как и у детей Гранта, общее понимание достигалось благодаря сопоставлению фрагментов на разных языках.          
- Я поеду на автобусе, - говорила Ольга. - Ихь фаре ауф дем бус!
Мальчики смеялись, толкались, показывали на крышу автобуса и переспрашивали:
- Ауф дем бус? Одер мит дем бус?
- Ах ду либе эфдейот! - хлопала Ольга себя по лбу, - У вас говорят не «на автобусе», а «с автобусом»! Данке!
- Битте, - отвечали легкоатлеты, - Хорошо! Мы сейчас писаем!
- Вас? - удивлялась Ольга немецкой непринуждённости.
Мальчики вырывали листок из блокнота и карандашом большими буквами составляли фразу.
- Так вы не писаете! Вы пишете, - хохотала Ольга и объясняла разницу.
Стартовый пистолет грянул, и Ольга Охапка вылетела из упорной колодки и понеслась над резиновой дорожкой рядом с рыжей Джейн Попинз. На трибунах было очень шумно, и громкие речёвки то стихали, то усиливались. Люди на трибунах размахивали надписями на разных языках и выкрикивали эти надписи, прочитывая их громко вслух. Одни обращались к Джейн, другие — к Ольге. Можно было заметить, что целый ряд подбадривал Охапку, а ряд выше обращался к Попинз, и ряд ниже тоже кричал свои приветствия для Попинз. Ольга вспомнила фильм про войну, который как-то смотрела, в котором рассказывалось о взятии рейхстага в 1945 году. Наши штурмовали рейхстаг, а фашисты не сдавались, и бои шли за каждый этаж, так что на одном этаже была Красная армия, а на следующем — немцы, а ещё выше — опять наши. Так что отец нашего солдата на лестнице переговаривался со своим сыном, и их разделял немецкий этаж. 
Ольга была рада кричащим трибунам, потому что весь этот шум накрывал бегущих и оставлял их наедине друг с другом. После того, как она присоединилась к сашиному открытию, она уже не мыслила бега без общения душ. «Коленки-то сашкины», мелькнула у Ольги мысль, и она уже вспоминала и соприкасающиеся вытягивающиеся в неге ноги, и скользила выше, между ног, и от такого скольжения все мысли поплыли, растаяли, и когда облако рассеялось, Ольга уже двигалась вдоль прибоя, и накатывающие волны плескались и, достигая её, рассыпали свои сверкающие на солнце брызги, и навевали сладкую истому своим равномерным плеском.
Впереди по берегу шла Джейн. Она оглянулась, и Ольга догнала её. Они пошли вместе, загребая ногами пенящиеся волны.
- Ты быстро, что ли, любишь ходить? - сказала Ольга, повернувшись к Джейн, от солнца прикрывая глаза ладонью.
- Да, - призналась Джейн, помолчала и прибавила, - Привычка. Работы много на ферме.
- А я городской житель; мы на всём готовом. Я мечтаю иногда побыть вдали от города. У вас ведь есть живность? Только я бы, наверное, не смогла так заботиться о домашних животных. Вставать рано, доить.
Джейн рассмеялась, а её веснушки заплясали.
- Я настоящий ковбой, - похвасталась она. - Мальчик для коров. И ферму люблю, и работать на ферме люблю. Трудно с деньгами! Я в спорт подалась в надежде заработать для фермы. Но ты заботишься же о ком-нибудь?
- Ну, - покраснела Ольга, - у меня есть любимый человек. Я для него как мальчик, а он для меня — как девочка. Не странно тебе?
- Нет! - горячо воскликнула Джейн и взяла Ольгу за руку и заглянула ей в лицо, - Что ж! Если вы по-другому не можете, пусть так... Я... У меня... я в отношениях со своим тренером.
Джейн дрогнула и потупилась, но упрямо замотала головой, не желая скрывать, и отпустила ольгину руку, произнесла:
- Это из-за денег. Во всяком случае, я так себе объясняю.
Ольга сжала кулаки, повела плечами, словно сдерживая свой порыв. Сказала, глядя в морскую даль:
- Знаешь, у нас хоть всё и бесплатно, но тоже есть такие трудности, что они, как деньги, и мы много чего делаем, что не надо было бы. Я не хочу с тобой в таком соревноваться.
- Да и не надо. Я не могу соревноваться с тобой. Звезда от звезды разнится в славе. Ты любишь человека, потому что он человек, а я отдаюсь тренеру ради спортивной карьеры, - сказала решительно Джейн.
Ольга разрыдалась.
- Так нечестно, - приговаривала она, подвывая, - Я не ожидала, что волна приведёт меня к такому! Это совсем не то!
Она утёрла ладонями глаза и увидела под своими ногами финишную черту. На трибунах кричали изо всех сил.

            На награждении Ольга втащила Джейн на верх пьедестала. Джейн поцеловала её, а оба тренера, Антон Ефимович и Боб Ригли, только ахнули.

 

Маша из Кунцева©2026