Франция, 1913 год. В элитном католическом колледже назревает скандал: шестнадцатилетний аристократ Альбан де Брикуль вступает в «особую дружбу» с младшим учеником Сержем. Их платоническая, но пылкая привязанность становится объектом слежки со стороны аббата де Прадтса — духовного наставника, чья собственная одержимость мальчиками скрывается под маской строгой морали.

«Если бы я не любил тебя так сильно, всё было бы проще».
Мальчики, Часть вторая

Екатеринбург[скiй] полкъ противъ 4-го бастiона занялъ траншеи въ расплохъ, выгналъ и перебилъ непрiятеля и отступилъ съ потерею трехъ — раненными. Офицеръ, командовавшiй этой частью, былъ представляемъ В. К. Николаю Николаевичу. «Такъ вы герой этаго дела? сказалъ ему Князь, разскажите, какъ было дело». «Когда я пошелъ съ бастiона и сталъ подходить къ траншее, солдаты остановились и не хотели идти». — «Ну что вы говорите...» сказалъ Князь, отходя отъ него. «Какъ вамъ не совестно», заметилъ ему Философовъ. «Ступайте прочь», заключилъ Менщиковъ.

Толстой Л.Н., Дневник, 26 ноября 1854 г.

«Любой взгляд на вещи, не признающий их странность, ложен».
Поль Валери

Два замечания

1

В январе 1969 года, когда я собирался отправить эту книгу в печать (закончив её двумя годами ранее), я понял, что поддался своей нежелательной склонности слишком долго описывать обстановку. В «Порт-Рояль» и «Хаосе и ночи» действие начинается в середине произведения. То же самое было и с «Мальчиками».

Работа над «Мальчиками» велась много лет; и я на собственном опыте убедился, что слишком долгое нахождение произведения в рабочем столе имеет серьёзные недостатки: оно портится. Я не хотел задерживать публикацию «Мальчиков», перерабатывая слишком длинную первую часть; поэтому решил просто сократить некоторые отрывки, чтобы книга могла быть опубликована в запланированный срок в апреле 1969 года.

«Мальчики», в том виде, в котором она представлена ​​здесь, являются самодостаточным произведением. Есть ценители антиквариата, которые отламывают руку у статуи, приобретенной ими целиком. А всадники Парфенона местами стерты из-за повреждений мрамора; они исчезают, чтобы вновь появиться в дальнейшем. Никто не сожалеет об этих недостающих фрагментах. Считается, что они оставляют место для воображения.

2

Хронология трех романов, известных под общим названием «Юность Альбана де Брикуля», следующая: «Les Bestiaires» (коррида), «Les Garçons» (школа), «Le Songe» (война). Автор приносит извинения, если из-за большого перерыва между написанием некоторых из этих романов — сорока семи лет между «Le Songe» и «Les Garçons»! — указанные в ходе повествования даты не всегда совпадают от книги к книге, и встречаются даже незначительные расхождения (например, мадам де Брикуль, умирающая в 1913 году в «Les Garçons», появляется живой на нескольких строках в 1918 году в «Le Songe»). Это, конечно, ошибка автора, но не очень существенная, поскольку каждый из романов задумывался как самостоятельное произведение, и, кроме того, произведение ни в коем случае не является автобиографией, а лишь слегка автобиографично по своему контексту, который был значительно переработан.

Подобные расхождения в датах можно обнаружить у Толстого, Золя и Пруста.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сорок лет назад я провел несколько дней в знаменитом аббатстве. Мой друг, сопровождавший меня, предупредил, что аббат известен как «отъявленный» неверующий. Я наблюдал за его богослужением – красивый, внушительный мужчина лет шестидесяти, чья осанка внушала уважение к религии, которую он представлял на этом высоком посту. Он произвел на меня большое впечатление. Впоследствии еще три или четыре человека подтвердили мне, что аббат действительно атеист, намекнув на это кому-то, кто не смог устоять перед грязным удовольствием раскрыть столь редкую тайну.

Священник-атеист показался мне удивительным явлением. Я планировал написать роман о подобном священнике — я не стану говорить, что он был превосходным священником, но священником, который до конца исполнял свои обязанности, ради блага своей паствы и её постоянного назидания. Как человек, испытывающий симпатию к христианству, но не являющийся верующим, я почувствовал, что это тема создана для меня. Смерть неверующего христианского священника была центральной темой моих мыслей ещё до того, как мне исполнилось тридцать; эта тема преследовала меня всю жизнь.

В том же 1929 году, несомненно, потому что я только что перечитал свою пьесу «l'Exil / Изгнание» с целью её первой публикации, что возродило мой интерес к драматургии, которым я пренебрегал с 1914 года, я взялся за две пьесы: «Crétois / Критяне» и «Fadrique / Дон Фадрик». А в нижнем ящике стола у меня лежала юношеская версия «La Ville dont le prince est un enfant / Города, чей принц — ребёнок», которую я написал в семнадцать лет. Именно тогда меня начало преследовать желание, или, скорее, жажда, обратиться к той же теме как в форме романа, так и в форме пьесы. Такое занятие увлекательно для литературного мастера. И тогда роман может и должен быть глубже пьесы, поскольку он не подчиняется ограничениям сценического представления или необходимости угождать публике (конечно, даже в романе можно говорить только полуправду, но полуправды достаточно, как я часто говорил). Какую из пьес, которые я уже набросал, мне следует рассматривать и как роман? «Город» показался мне наиболее подходящим вариантом. А моим священником-атеистом мог бы быть отец де Прадтс.

От «Критян» и «Дон Фадрика» я вскоре отказался.

Примерно в это время я читал «Порт-Рояль» Сент-Бёва, который меня чрезвычайно тронул. Он обращался к суровой стороне моей натуры не только через дух янсенизма, но и потому, что начинался с моральной «реформации», а в подростковом возрасте я пытался провести подобную реформацию в своей школе. И меня поразило то, что это произведение, из всех прочитанных мною работ, призванных примирить меня с христианством, было единственным, достигшим этой цели, и написано неверующим. Таким образом, создавая роман, ядром которого стала бы «Город», я удовлетворял бы три своих желания: рассматривал одну и ту же тему и как роман, и как пьесу, и раскрывал характер священника-атеиста, рассказав о движении реформаторов.

Я начал работу над «Les Garçons / Мальчиками» в 1929 году и написал пятьдесят страниц [которые вышли в свет в 1948 году ограниченным тиражом в 262 экземпляра под названием «Serge Sandrier / Серж Сандриер», иллюстрированный литографиями Мариетт Лидис]; затем я остановился, отложив эту задачу, как и завершение «Города», до тех пор, пока мой ум и опыт не станут более зрелыми, особенно для изображения священников. Этот день настал в 1951 году для «Города», а для романа — в 1965 году. Так родились «Мальчики», детище «Города».

Тем временем, в 1932 году, один человек, выдающийся интеллектуал, намного старше меня, с которым я недавно познакомился, подробно рассказал мне об обычаях колледжа во французской провинции, где он вырос в начале 1880-х годов — обычаях настолько необычных и настолько поразительно подтверждающих мои давние представления о том, что реальность невероятнее вымысла, что я решил использовать их в своем романе, когда придет время. В результате он утратил бы большую часть автобиографического характера «Города», но, тем не менее, не стал бы произведением чистой выдумки, поскольку так или иначе его составляющие были бы в значительной степени основаны на реальности. Я сделал заметки о том, что мне рассказал мой информатор.

Так и появился настоящий роман, продукт памяти, информации и воображения.

Помимо упомянутых выше пятидесяти страниц, роман «Les Garçons / Мальчики» был написан в период с июля 1965 по март 1967 года. Я могу сказать о романе то же, что всегда думал о «Городе»: это книга, после прочтения которой читатель должен стать более христианином, если он христианин, и более сочувствующим христианству, если он не христианин, как это произошло со мной после прочтения «Пор-Рояля» Сент-Бёва. Конечно, книга не писалась с таким намерением.

Париж, 1969

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕТСКИЙ РАЙ

Новый учебный год, 1912, в колледже Нотр-Дам дю Парк: колледж-академия

В 1912/1913 учебном году настоятель колледжа Нотр-Дам (обычно известного как Нотр-Дам дю Парк из-за его прекрасных садов) на бульваре Монморанси в Отейле учредил новое устройство: Академию. Она должна была состоять из десяти учеников старших и младших шестых классов, которые ежегодно переизбирались бы путем голосования, одобренного, если не сказать вдохновленного, руководством колледжа, и которые должны были представлять лучшие качества колледжа в плане литературных талантов, интеллектуальных достижений и «общего поведения», которое, естественно, считалось само собой разумеющимся. Также была создана категория «кандидатов в академики» для учеников третьего, четвертого и пятого классов (в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет). Поскольку единственной целью француза было стать важной персоной, власти были уверены, что начиная с двенадцати лет дети, — либо по собственной воле, либо, если по какой-то случайности окажутся настолько глупыми, что станут презирать мирскую суету, — по настоянию своих семей выработают привычку делать всё необходимое для поступления в эту Академию в будущем, а именно: подавлять всё индивидуальное или сильное в себе, стремиться угодить и, прежде всего, никогда не говорить правды, если это может нанести вред устоявшимся представлениям. Ибо эта колледж-академия совершенно не походила на подобные учреждения, встречающиеся во взрослом обществе и в которые человек может попасть только благодаря своим талантам и добродетелям. Короче говоря, то была ломка характера и создание инструментов, послушных амбициям, когда они хотели попасть туда, и конформизм, когда они туда попадали: такова была цель сей полицейской операции, которой и являлось основание этой Академии. Родители пребывали в восторге. Наконец-то кому-то пришло в голову обучить их любимых детей жизненным премудростям!

Однако, будем справедливы: эта полицейская операция была довольно мягкой, поскольку принципы Парка не допускали суровости.

Месье Альбан де Брикуль, шестнадцати с половиной лет, видный ученик колледжа, только что поступивший в старшие классы, был в числе первых шести академиков, выдвинутых руководством колледжа и уполномоченных избирать четырех своих коллег.

Объявление о создании Академии, или, скорее, о её создании тайным путем, сразу же привело к падению моральных стандартов всего старшего класса, подобно тому, как самые благородные, самые достойные дикие животные, некогда прирученные, начинают просить милостыню во время еды. Однажды, выходя из школы, Альбан увидел Макю, ученика младших классов, идущего к нему с перекошенным лицом, выражение которого было напряжено до предела. Тот сразу же перешёл к делу:
- Я должен быть образцовым учеником. Ну а я совсем не такой. Скажи, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал, и я сделаю это во что бы то ни стало. Но я должен туда поступить.

Альбан посмотрел на него с каким-то ужасом, словно увидел надвигающегося на него с решительным видом муравьеда. Поскольку он ничего не сказал, другой мальчик нервно рассмеялся, а когда Альбан продолжил молча смотреть на него, снова рассмеялся, затем развернулся и ушёл. Ещё мгновение, и Альбан перекрестился бы, словно при виде привидения. И это действительно был дух эпохи, впервые явившийся этим детям.

Отец Превотель, ответственный за класс Альбана, небрежно назвал ему имена мальчиков, которые, как ему казалось, могли бы стать их новыми коллегами.

Альбан хорошо знал тех, кто по своим заслугам действительно заслуживал быть академиком. Но в этой ситуации он поступил совершенно не по годам, что принесло бы ему уважение взрослого мира. Он хотел, чтобы Гибой прошёл в академию, просто потому что Гибой был его другом, и таким образом у него было бы с кем поговорить во время заседаний Академии, поскольку ему было несколько скучно в компании других, несмотря на все их достоинства.

Поэтому он пожертвовал одним из достойных кандидатов и начал агитировать за Гибоя, который и был избран.

Теперь десяти академикам предстояло избрать своего президента. Это их очень беспокоило. Альбан был очевидным выбором, но мысль о том, что это доставит ему удовольствие, застряла у них в горле и заставила задуматься. Поэтому они устремили взгляд на руководство школы, надеясь, что оно освободит их от голосования по совести. Руководство произнесло имя, и это было имя Альбана. Имелись опасения. Отец Превотель и отец де Прадтс (руководивший средней школой), в частности последний, подчеркивали опасность предоставления слишком высокого статуса человеку, которому нельзя полностью доверять: быть президентом Академии на самом деле означало быть старостой колледжа. Но настоятель, отец Прадо де ла Алль, утверждал, что Альбан будет чувствовать себя связанным своей ответственностью; они предоставляли оппозиции место. Настоятель видел ещё дальше. Он утверждал, что разглядел в Альбане непредсказуемую страсть, которая может быть направлена как к добру, так и ко злу, и для того, чтобы направить ее к добру, потребуется лишь легкий толчок, при условии, что молодого человека будут удерживать на этом пути, сочетая его природную откровенность с доверием, а чувство чести — с ответственностью, и его тщеславие с примесью гламура — а отсутствие столь необходимой поддержки его склонности впадать в противоположные крайности привело бы к тому, что он мог сойти с праведного пути, хотя бы ради перемен. Отец де ла Алль по природе своей тяготел к канату, по которому ходил с бесстрашием ребенка.

Голосование состоялось следующим вечером. Альбан был избран единогласно, за исключением его собственного голоса, который достался его другу Полю де Линсбуру.

Как академик, он получил большую красно-желтую ленту с белым эмалированным крестом. В качестве президента его крест был заменен на более крупный и величественный, с добавлением зеленого. Очевидно, всё это очень далеко от катакомб.

Мадам де Брикуль, его мать, была вне себя от радости: она хотела, ни много ни мало, выставить его крест в стеклянной витрине в гостиной, рядом с фамильными крестами Святого Людовика и ордена Почётного легиона. «Увы! - подумал Альбан, - какие же мне придётся потом плести интриги, чтобы ей угодить!» Он уже прекрасно понимал, что именно родители, жёны, дети и любовницы затягивают в трясину мелких почестей. А одиночество — это крыло, вытаскивающее тебя из неё.

Забор

4 ноября 1912 года, во время четырехчасовой перемены, начавшейся с наступлением сумерек, собралось больше обычных двух групп: одна состояла из мальчиков старшей школы (старший и младший классы: от пятнадцати до семнадцати лет), а другая — из мальчиков средней школы (третий, четвертый и пятый классы: от двенадцати до четырнадцати лет), расположившихся по обе стороны ограды, разделявшей их игровые площадки. Это был обычный деревянный забор высотой до локтя, словно его поставили специально, чтобы люди могли приходить и опираться на него. И несколько старших и средних мальчиков, всегда одни и те же, неизменно так и поступали. Они имели обыкновение встречаться там вместо игр, устраивая беседы, которые занимали все полчаса перемены. Это была сцена, напоминающая цветные гравюры, на которых кавалеры XVIII века были изображены в любовных беседах с деревенскими красавицами по обе стороны подобных заборов. Накануне состоялись выборы президента Академии, и на академиков, кое-кто из которых, к тому же, сдали бакалавриат четыре месяца назад, младшие ученики смотрели, как на диковинных зверей.

- Надо бы брать с них по два су за просмотр, - сказал Поль де Линсбур. - Это даже лучше, чем в Школе [Школа певцов: хор].

- Кстати, о Школе, - произнёс Альбан, - не мог бы ты устроить туда Маленького Генерала? Я бы сделал для тебя то же самое.

Эймери де ла Мезонфор

Альбан назвал юного Эймери де ла Мезонфора Маленьким Генералом, потому что отец того был генералом. Линсбур и Гибой были членами Школы, а Альбан — нет. А у младших учеников было мало шансов попасть в Школу без покровительства старших.

- Тебя интересует Ла Мезонфор?

- Ну… возможно…

- По мне, так этот парень не похож на певца.

- Какое это имеет значение? Ты же прекрасно знаешь, что в хор принимают не за голос, а за лицо. А Ла Мезонфор очарователен. Его зовут не Треминьон [игра слов: Tremignon = tres mignon, что означает «очень сладкий»], как замок Ламенне, но он этого заслуживает.

- У него слишком толстые ноги.

- Что ты в этом понимаешь? У него великолепные ноги. И кроме того, он однажды сказал мне: «Я люблю войны римлян. Они восхитительны!»

- Любовь к римлянам и удачный выбор эпитетов должны сделать его более подходящим для Академии.

Справедливо это или нет, но Ла Мезонфор славился своей глупостью, но он был живым ребенком, и этого было достаточно, чтобы заслужить к себе уважение. Гибой крикнул через забор:
- Сходите и найдите этого маленького болвана, и мы посмотрим по его икрам, умеет ли он мелодично петь.

Спустя мгновение четверо мальчишек подбежали, держа за руки крошечного мальчугана, которого оставили у забора. Тот вопросительно уставился на старших. Светлые волосы, персиково-кремовый цвет лица и тонкие черты контрастировали с его сильными, округлыми и немного неуклюжими ногами. Он напоминал гусенка, но красивого гусенка – этакого чистого, купающегося в свежем цветении фиалок: саму чистоту. Ему было всего двенадцать.

Салинс указал на одно из колен Ла Мезонфора, обильно смазанное йодом.
- Это правда или это чтобы сделать тебя интересным?

Очаровательная улыбка выдала его с головой.

- Ты хотел бы присоединиться к хору?

- Я? О да! Но мой отец не хочет этого. Он думает, что это отнимет у меня слишком много времени. (Он повернулся к Линсбуру.) - Ты же знаешь, что я уже спрашивал у него.

- Что? Кто-то уже обсуждал...

- Да… де Линсбур…

- Так! Линсбур пытается отговорить нас от поступления Маленького Генерала в Школу, а сам строит козни, чтобы заполучить его туда?

Линсбург хихикнул про себя, изобразив притворное смущение.
- В нём есть что-то слегка асимметричное, что мне нравится, - наконец сказал он. - Эти большие школьные башмаки на сыне генерала, который подъезжает на восьмицилиндровом De Dion-Bouton… И кроме того, должен признать, у меня слабость к большим ногам.

- А как насчёт Суплье? - спросил Салинс, злобно глядя на Альбана.

- Суплье не годится ни для Академии, ни для Школы.

- Идите и скажите Суплье, что академики хотят с ним поговорить, - сказал Линсбур ученикам средней школы.

Альбан достал из кармана блокнот и сказал:
- Вот состав группы по состоянию на 4 ноября 1912 года. Шесть старших, шесть младших. Из шести старших трое — академики…

Он начал зачитывать имена:

…от Линсбура, Дени.

Салинс прервал его.
- Мы знаем этот список. На самом деле, вся школа знает его. Бине [учитель истории] вчера на уроке спросил меня с кафедры: «А как насчет вас, Салинс, кто ваш протеже?» Я ответил ему: «Месье, я не могу вам сказать. Профессиональная тайна». Тогда Бине назвал нам все имена в группе, расположенные парами, без единой ошибки.

- Отлично! По крайней мере, никто не скажет, что мы заговорщики, а я терпеть не могу, когда меня загоняют в угол. В этом заведении нет никаких секретов. А у Бине были какие-нибудь замечания?

Мальчик, подслушивавший их разговор, сказал:
- Бине сказал Салинсу: «Здорово иметь Брюла в качестве протеже! Интересно, почему ты выбрал именно его, с его-то большими ушами? Когда выбираешь протеже, нужно выбирать того, у кого красивое лицо». Я спросил его: «А как насчет вас, месье? У вас был маленький протеже, когда вы были в нашем возрасте?» И он ответил: «О, у меня их была целая куча!»

В этот момент к забору подошли несколько мальчиков из средней школы и объявили:
- Суплье говорит, что не придет.

- Как это типично для его доброго характера, - сказал Альбан.

Игровая площадка, теперь почти полностью погруженная в сумрак, оглашалась пронзительными голосами младшеклассников, мужеподобными голосами нескольких преждевременных подростков (было что-то чудовищное в этих мужских голосах, исходящих из этаких тщедушных тел), и, в качестве контраста, детскими голосами нескольких мальчиков постарше — женственность, встречающаяся только у юных парижан. Вдали Альбан мельком увидел Суплье, суетливого, чем когда-либо, бегающего от одного мальчика к другому: казалось, он был везде одновременно. Бегал также и отец Превотель, префект [руководитель дисциплинарной службы] старшей школы, который делал три шага среди футболистов, затем резко останавливался, потому что у него перехватывало дыхание, и наугад выкрикивал: «Хорошо сыграно!», наивно демонстрируя свое удовольствие в прыжках вокруг, при этом два конца его пояса хлопали по его пояснице. Некоторые мальчики, как правило, постарше и помладше, играли в «пытки». Двенадцатилетнего Бино, известного как Ла Фоветт, бросили на землю, дергали за волосы, а затем волокли по пыли за ноги: он был на седьмом небе от счастья. Большой мальчик без конца выкручивал руки одному из своих младших товарищей. Эти «пытки» часто служили поводом для объятий — если уж, с другой стороны, они сами по себе не были признаком любви, которая не смеет произнести свое имя. Любовь Маке к Дени, например, проявлялась в том, что он держал его за руки на протяжении всей игры, мешая ему играть. Таким образом, он одновременно наслаждался им, поглаживая его руки, и вымещал на нем свою застенчивость, не давая ему играть: вершина любви.

Между внешней стеной и концом забора имелось небольшое пустое пространство. Ла Мезонфор пробрался в эту дыру, и это положение, казалось, указывало на скрытое желание быть поближе к старшим. Конечно, мальчики всех возрастов, от самых маленьких до средних, много раз в день оказывались в непосредственном контакте друг с другом, но близость забора придавала этому контакту большую интимность, ведь забор подразумевает запрет.

Альбан думал о Серже Суплье (четырнадцать с половиной лет), с которым он познакомился год назад в школе Мокорне и который сейчас учится в четвертом классе Нотр-Дам-дю-Парк.

Беседа настоятеля с отцом де Прадтсом

Отец Прадо де ла Алль, приводил в порядок бумаги, разбросанные на его столе.

- Открытие школы заново — это синоним беспокойства. Насколько изменятся наши дети? Они возвращаются, став старше, здоровее, привлекательнее, полные новой обстановки, в которой прожили почти три месяца, и иногда в тревожном настроении. В состоянии морального упадка, в котором они живут во время летних каникул... В таком вакууме редко что-то идет не так. Но как только они возвращаются, мы снова берем их под свою опеку. Этот октябрь был очень хорошим месяцем; Бог благословил нашу работу. Не говоря уже об увеличении числа учеников. Вы помните эти цифры? Я храню их в своем сердце: пятьдесят четыре ученика в старших классах, шестьдесят восемь в вашем отделении, восемьдесят семь в третьем, сто тридцать один ученик младших классов, девяносто проживающих в пансионе. Общий уровень обучения превосходный. Поведение хорошее. Тем не менее, утешение, которое дает мне этот колледж, не должно заставлять нас забывать, что если число причастий увеличилось на семнадцать по сравнению с октябрем прошлого года, и посещаемость часовни улучшилась, то благочестие остается нашей слабой стороной.

- Увы, это слабая сторона всех наших колледжей.

- Когда некоторые из старшеклассников или бывших учеников откровенно говорят с нами и признают, что их религиозный пыл ослаб, они, как вы знаете, единодушно связывают это с количеством и продолжительностью богослужений: именно это колледж представляет им больше всего остального. Это глупо и отвратительно, но это факт, и мы не придаем ему должного значения. Я разрешил не посещать некоторые службы, но только в качестве эксперимента.

- В любом случае, эксперимент с детьми из Братства, безусловно, оказался убедительным.

- Это не эксперимент, - произнёс настоятель с оттенком резкости. - Это правила поведения, от которых я никогда не отступлю. Я бы не принял эту должность, если бы мне не разрешили применить это здесь.

Отец Прадо де ла Алль был светлокожим, с голубыми глазами, светло-каштановыми волосами, которые он сам обривал, стоя на коленях, дабы унизить свою плоть, и с ямочкой на подбородке. Отец де Прадтс, префект средней школы, сидевший напротив него, имел тонко очерченное лицо южанина, сероватое и покрытое сложной сетью очень тонких морщин, довольно высокий лоб и странные маленькие серо-зеленые пронзительные глаза, довольно близко посаженные, как у обезьян. Нижняя половина его лица резко сужалась, как будто, когда он появился на свет, рука какого-то врача зажала её между пальцами. Можно сказать об этих двух лицах, упрощая, что одно было лицом идеализма, а другое — интеллекта, пронизанного священным знанием жизненного опыта, и что они оба обладали красотой серьезности. В начале своей работы в Парке отец де Прадтс носил небольшой серебряный крестик в петлице своей сутаны, затем серебряную цепочку для часов и даже маленькую черную ленточку на шее, но все это постепенно исчезло, когда он осознал добродетель самоотречения. Следует отметить, что настоятель любил всё, что отличает, выделяет человека из толпы: рясу, одежду покаяния, тонзуру. Отец де Прадтс не слишком любил рясу, которая мешала ему играть в футбол с учениками: ему хотелось сделать её более яркой. И всё же носить светскую одежду, даже несколько часов, ему было бы неприятно.

Тем не менее, несмотря на сходство этих двух мужчин в худобе, сдержанности в одежде, в благородстве и крайнем достоинстве, любой, кто бы взглянул на их обувь — обувь выдаёт мужчин, — обнаружил бы одно различие: высокие туфли настоятеля больше напоминали сапоги солдата с подковами (конечно, в этом не было ни малейшей вычурности; никакого искусственного создания образа, к которому прибегают священники, желая выглядеть пролетариями); в то время низкая обувь префекта больше напоминала танцевальные туфли. Аналогично, пояс настоятеля был шерстяным и без бахромы; пояс префекта имел бахрому. Точно также, руки настоятеля были несколько грубоватыми и толстыми, а руки префекта — изящными и длинными, такими, какие можно было бы ассоциировать либо с мадонной, либо с обезьяной, в зависимости от вкуса. Настоятелю было тридцать шесть лет; отцу де Прадтсу — тридцать три, но он выглядел значительно старше.

Кабинет настоятеля был предельно пуст. Без кресла. На столе не имелось ни единого предмета, кроме чернильницы и пресс-папье; только тетради, блокноты, листы бумаги и три книги (молитвенники). На стенах не было ничего, буквально ничего, кроме распятия и нескольких бумажных листов, прикреплённых канцелярскими кнопками, с программой школы и различными расписаниями, написанными почерком казначея. Книжного шкафа не было, но на деревянных полках стояли в основном тома плохого состояния в бумажном переплете: Блондель, Гойо, Лабертоньер, Саннье; всего около дюжины переплетенных томов: Лакордер, Монталамбер, Озанам, Гратри; несколько религиозных книг, но в целом ничего, относящегося к периоду до Реставрации. Потрепанный молитвенный столик времен Второй империи. В верхней части стен и вокруг двух дверей виднелись следы лепнины, целой декоративной композиции, которая была вырвана, а остатки грубо закрашены. Одна из этих дверей вела в один из коридоров колледжа, другая — в небольшую приемную, куда родителям разрешалось заходить только в сопровождении дворника, подобно заключенным, находящимся под строгим наблюдением.

Настоятель продолжил:
- Когда Провидение доверило мне Парк, это было довольно снобистское заведение. С приходом детей из Братства и условиями, которые мы предоставляем семьям с меньшим достатком, чем другие, я привнес новую кровь. Слияние прошло без каких-либо трудностей — вы сами в этом убедились, если говорить о вашем отделении.

- Никаких трудностей, разве что вначале, но это были пустяки… В этом году то же самое. Я заметил, как двое или трое мальчиков поднимали свои кепки у ворот колледжа, приветствуя одного из своих однокурсников из другого социального класса, или явно колебались, прежде чем пожать ему руку, или, если и протягивали руку, то опускали глаза, и в первые несколько дней я слышал несколько «вы», которые следовало бы перевести как «ты». Я позвал этих мальчиков и немного поговорил с ними. Вскоре все вернулось на круги своя [Весь этот разговор, конечно, следует читать с социальной точки зрения 1912 года — прим.автора].

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...