В книге описывается трагическое превращение уязвимого, подвергавшегося насилию мальчика в жестокого, озлобленного подростка. Действие разворачивается в Бруклине 1930-х/1940-х годов, и повествование исследует, как неумолимая семейная жестокость заставляет главного героя подавлять и проявлять агрессию, перенимая садистские модели поведения своих обидчиков, чтобы выжить.

фрагменты:

ОДИН

На бабулином лице появляется эта ее злобная улыбка, оба зуба видны: золотой и черно-коричневый. Может, кто-то спустится в кладовку, принесет ей что-нибудь, интересуется она.
Ей чего-то хочется.
Может, грелку. Пузырь со льдом. Траченное молью одеяло. Щербатую рюмку для яиц. Что-то личное, сокровище какое-то, что напомнит о невинном девичестве, о приятных первых днях замужества. Бог свидетель, недолго они длились.
При мысли о грелке и пузыре со льдом Род тайно, внутренне ликует: а вдруг нужда в них означает, что где-то в бабулином теле притаилась боль. Он осторожен, унылое грубое лицо ничего не выдает. Может, боль — предвестница самой смерти, хотя Род даже про себя это слово не говорит.
И речи быть не может, говорит бабуля, чтобы пошел дедушка, он ведь вкалывал целый день. И каждый божий день вкалывает, чтоб у Рода с его матерью-потаскушкой, тварей неблагодарных, была крыша над головой. Вот и сегодня он пахал, как ниггер. Как тот еще ниггер!
И бабуля прибавляет, осклабившись (и снова зубы ее — точно два полюса: коварство и смерть), что мать Рода тоже не может спуститься. Она ведь еще не вымыла посуду, а потом ей надо отскрести пол на кухне и навести чистоту в ванной, сверху донизу. Одному богу известно, кто сегодня так загадил ванную, когда умывался. Умывался! Как можно загадить ванную, вымыв только руки и лицо (если эту рожу вообще можно лицом назвать!), — это выше бабулиного понимания. Дедушка кивает: мол, ему тоже непонятно. Дедушка сегодня потрудился на славу, как тот еще ниггер.
Бабуля бросает взгляд на Рода, и ее озаряет.
Род может спуститься в кладовку и принести, что бабуле хочется! Но Род боится кладовок — так он бабуле говорит: в кладовках темно, и живут призраки. Этих монстров привлекает хилая лампочка, которой жильцы освещают свои пожитки. Призраки едят мальчиков, откусывают от них куски, а потом жуют. Род говорит, что боится, и у бабули такой вид, точно у нее вот-вот будет сердечный приступ: веки трепещут, ладонь прижата к обвисшей груди. И словно в поисках объяснения этому признанию в трусости, этому неподчинению и явному неуважению, бабуля окидывает комнату безумным взглядом, дрожащей рукой тянется за стаканом пива, который дедушка только что вновь долил. Бабуля делает глоток, двумя нижними зубами разгрызает соленый крекер, и затем высказывает предположение, что Род не способен бояться, он ведь не знает страха, не так ли? Хватило же у него наглости залезть в ящик бабулиного комода, в запретный ящик, чтобы посмотреть на цветную открытку из казино в Бад-Лейк? В тот день ее тонкий лакированный ремень преподал Роду хороший урок. Наглец — да, именно, такой наглец, что даже не плачет.
Из кухни выходит мать, и Род безнадежно глядит на нее. Она смотрит на бабулю, а та сообщает, что пива матери не хватит, так что можно бы заняться полом на кухне, где ее неуклюжий нахальный сынок всем назло дешевыми резиновыми подошвами наследил. Бабуля с сожалением качает головой, словно удивляясь, как в 1940 году, в старых добрых США кто-то еще может носить такие дешевые ботинки. Они же не какие-нибудь макаронники. Глаза у матери блеклые и тусклые.
Неожиданно Род встает и говорит, что спустится вниз, но ему нужно знать, чего хочет бабуля. Он говорит громко и весьма уверенно. Бабуля улыбается и протягивает ему ключ от висячего замка. Улыбка становится шире, бабуля объясняет: стоит Роду посмотреть, он сразу поймет, что ей нужно. Проще некуда — иначе оно бы Рода цапнуло. Род смышленый мальчик, в учебе туп, но тут уж ничего не поделаешь, это все, господи помилуй, из-за отца-ирландца, пьяницы и бездельника неотесанного. Мальчик не виноват!
Род уже уходит, и бабуля велит ему оставить фонарь, потому что батарейки стоят дорого, а деньги на деревьях не растут — их дедушка должен зарабатывать, а он и так вкалывает, как узкоглазый. Как узкоглазый ниггер. Вот как он вкалывает.
В кладовке лежат свечной огарок и коробок спичек. Пусть Род использует не больше одной спички. Деньги в поте лица зарабатывает узкоглазый ниггер. Который кивает.
В глубине кладовки Род находит старый фотоальбом, сухой кожаный переплет совсем пыльный. К альбому резинкой прицеплена пачка фотографий. Род минуту раздумывает. От страха одеревенел, ноги дрожат, подгибаются, на стенах пляшут причудливые тени. Он решает, что бабуля эти снимки и хочет. Род сует их под мышку и задувает свечу. В животе — опасная слабость.
Бабуля приятно удивлена, вытирает мокрые от пива руки о грязный серый халат. Пачка фотографий — их она и хотела! Значит, Род может преодолеть тупость, когда головой думает. Благодарный Род сияет и гордится собой. И только он собирается поделиться своими глубокомысленными умозаключениями, объяснить свой дедуктивный метод, как бабуля разражается самым страшным своим девичьим смехом и заявляет, что поскольку Род ничего не боится, ему вменяется в постоянную обязанность ходить в кладовку всякий раз, когда это необходимо. Ну как, Род, доволен? Неожиданно смех обрывается, бабулино лицо темнеет, она морщится, в изумлении смотрит на фотографии. И затем говорит — Род знал, что она так скажет, с самого начала знал, — что это не те фотографии. Ничего не поделаешь, придется Роду отнести их обратно в кладовку и поискать там нужные, пусть ищет, пока не найдет. Бабуля протягивает Роду не те фотографии, нетерпеливо ими помахивает. Сию же минуту!

С нелепой улыбкой Род шагает к бабуле и полностью теряет контроль над кишечником. В ее недоверчивом, злобном и полном отвращения взгляде сквозит смутная радость.

ОДИННАДЦАТЬ

[...]

В это время Большой Микки выруливает из-за угла и сплевывает на нижнюю ступеньку крыльца бара Флинна. Худое бандитское лицо Большого Микки прикрывает лихо надвинутая кепка, в ухмыляющихся жестких губах — самокрутка «Булл-Дурэм». В руках у него бумажный пакет. Большой Микки видит пацанов, и в глазах его на миг вспыхивает радость. Мальчишки в ужасе. Большой Микки, чье настоящее имя Джон Макнэйми — вор, грабитель и садист, ему в равной мере наплевать на чужое благополучие и на свое собственное. Секунду Род подумывает рвануть домой — он знает, что бегает быстрее Большого Микки. Но еще он знает, что в следующий раз, когда столкнется с Большим Микки, тот ему припомнит. Еще как припомнит!
Большой Микки стоит перед пацанами, те всем своим видом стараются изобразить восторг от встречи, а сами ежатся от страха под его презрительным взглядом, таращат глаза и смеются в ответ на мерзкие замечания. В безумном припадке страха Дак начинает болтать о дегустаторских подвигах Рода и его достижениях по части гастрономии. Он утверждает, что Род может съесть что угодно. Все, что угодно! Ну да, Род сам так говорит.
Затем наступает тягостное молчание, прерываемое лишь пьяными голосами спорщиков в баре. Все понимают, что такое заявление ставит Рода под удар: Большому Микки дан зеленый свет, Большой Микки улыбается, обнажая удивительно белые зубы, и делает последнюю затяжку. Он приподымает бумажный пакет, открывает его и жестом велит Роду присесть. Устраиваться поудобнее. Велит расслабиться. А затем вываливает содержимое пакета на землю.
У ног мальчишек — дюжины две маленьких вареных бледно-розовых крабов. Пацаны знают этих крабов, их можно поймать с причала на 69-й улице на тухлое мясо. Каждый крабик размером с монету в пятьдесят центов. Никто этих крабов не ест. Никто их не варит. Но Большой Микки сварил. Мальчишки молчат и тупо смотрят на крабов. Каждому известно, что крабы питаются трупами, дерьмом и отбросами.
Большой Микки надвигает козырек кепки еще ниже на лоб и говорит, что ждет, когда Род, великий гурман, начнет поглощать этих вкусных крабов, эти морские деликатесы. Благословенна щедрость господня! Мыском тяжелого ботинка из исправительной колонии он подталкивает двух-трех крабиков поближе к Роду и предлагает, раз уж крабы совсем маленькие, есть их целиком, с панцирем и всем остальным. Да раз плюнуть. Он улыбается и говорит, что мотовство до нужды доведет.
Род смотрит на крабов, они кажутся ему до жути живыми или полуживыми. Некоторые по-прежнему сине-зеленые.
Большой Микки говорит Роду, что ждет, что ему известно — Род не какой-нибудь там дерьмовый трепач, что Микки не любит, когда его дурачат. Большой Микки говорит, он просто ненавидит такие вещи! Его это бесит. Род вспоминает, как Большой Микки раздел одного мальчишку на пустыре, засунул ему в задницу ветку и заставил идти домой голышом. Он вспоминает, как Большой Микки рыбным ножом начисто срезал одному парню волосы. Вспоминает, как Большой Микки свесил одного пацана за запястья с крыши многоэтажки Уоррена. Как Большой Микки из-за угла ударил венгера-управляющего кирпичом прямо в зубы. Как Большой
Микки заставил одного мальчишку выпить полбутылки краденого виски. Как Большой Микки насмерть зарезал ножом бродячую собаку. Он помнит, как Большой Микки проделывал мерзости с одной девчонкой, а ее младшего брата заставил смотреть. Род знает, что Большой Микки — это бич, наказание господне.
Большой Микки скручивает еще цигарку, пальцы ловкие, губами за красный шнурок придерживает кисет с «Булл-Дурэм». Когда Большой Микки прикурит, Род, надо полагать, уже будет наслаждаться морепродуктами, этим гребаным рыбным обедом. Потрясающе тихо рассмеявшись, Большой Микки злобно пинает Рода в голень, дабы подчеркнуть свои слова. Род берет крабика, пацаны таращатся, Большой Микки зажигает спичку о ноготь и приторно лыбится.

Уже не впервые Род подозревает, что никакого Бога нет. Такого, что любил бы Рода, — нет. Хотя у Большого Микки, у бабули Бог есть.

 

ВОСЕМНАДЦАТЬ

[...]

Несколько капель мочи невозможно обнаружить в стакане с водой, где бабуля держит вставные зубы.
Если Род угрюм, когда мать покупает что-нибудь в аптеке Блюма, мистер Блюм дает ему три шоколадки вместо двух, так глупому жиду и надо.
Род дарит дедушке две пачки «Лаки-Страй-ков» на день рождения, и дедушка загадочно его обнимает.
Когда мать по вторникам возвращается с вечерней новены, от нее пахнет чем-то вроде сен — сен или мятной жвачки.
Однажды Род увидел мать голой и огорчился: у нее между ног какой-то мех, точно у шлюхи.
Род сразу уходит из квартала разменять доллар, который дал один старик в парке, чтоб Род разрешил ему поиграть со своим краником.
Когда Род прикидывается глухим, челюсть отвисает, и глаза стекленеют, багроволицая бабулина ярость стоит колотушек, которые Род непременно и получает. После этих побоев он часто обращает внимание на бабулины вставные зубы.
Когда Род начинает «Отче наш» со слов: «Отче наш, иже соси на небеси, да скатится имя твое», и монахини слышат его, но не слышат его, мир обмана раскрывается пред ним во всем своем порочном величии.

Если отвечать на бабулины риторические вопросы, она приходит в бешенство; если их игнорировать, когда бабуля жаждет ответа, она приходит в бешенство.